«Сказание» инока Парфения в литературном контексте XIX века

По замыслу Достоевского Алексей Карамазов предназначен к иночеству с самого рождения. Уже в начале своего осознанного жизненного пути «Алеша сказал себе: «Не могу я отдать вместо «всего» два рубля, а вместо «иди за мной» ходить лишь к обедне» (14, 25). К выбору монастыря герой пришел, руководствуясь стремлением «жить для бессмертия», не принимая никакого «половинного компромисса». Однако старец Зосима посылает его в мир. Таким видел путь Алеши автор «Братьев Карамазовых», на такой путь герой получает благословение старца Зосимы: «Мыслю о тебе так: изыдешь из стен сих, а в миру пребудешь как инок. Много будешь иметь противников, но и самые враги твои будут любить тебя. Много несчастий принесет тебе жизнь, но ими-то ты и счастлив будешь и жизнь благословишь, и других благословить заставишь — что важнее всего» (14, 259). Чтобы понять, почему монастырский старец, несомненный праведник и прозорливец, посылает в мир ревностного послушника, такого как Алеша Карамазов, необходимо учесть, что Достоевский понимал «монашество» совсем не так, как афонские или оптинские монахи[374].

В сознании автора «Братьев Карамазовых» подвиг иночества был неразрывно связан с верой в русский народ. Мысль писателя была сосредоточена на поисках «почвенной» правды, того народного начала, которое хранило «сияющий образ» Христа в Его первозданной евангельской чистоте. В этом «единении с народом во имя Христово» Достоевский видел и главный подвиг старца, и будущее Алешино служение миру. Старец Зосима, как и духовник Арсений, несет человеческие тяготы, при этом буквально становится всем слугой, в чем проявляется его высочайшее смирение.

Он живет в обители и окормляет монастырскую братию, но на протяжении многих лет принимает богомольцев из простого народа, «стекавшегося со всей России», чтобы «видеть старца и благословиться у него». Старец Достоевского — «хранитель Божьей правды в глазах народа», Алеша понимает и чувствует это как никто другой. Достоевскому было особенно близко «внутреннее», вернее, «обращенное внутрь» монашество, к которому принадлежали сотни, если не тысячи подвижников, старцев, юродивых, странников, следующих за Христом и не принадлежащих каким бы то ни было официальным формам и уставам[375]. Зосима — не столько представитель русского исторического монашества, сколько «провозвестник нового духовного сознания русского народа»[376].

Для понимания специфики работы писателя с текстом Парфения следует особо остановиться на тех отсылках к «Сказанию», которые оставил сам Достоевский. Разъясняя смысл отсылаемой в редакцию «Русского вестника» седьмой книги «Братьев Карамазовых», Достоевский обращался в письме от 16 сентября 1879 г. к издателю П. А. Любимову с такими словами: «Не подумайте, ради Бога, что я бы мог себе позволить, в сочинении моем, хотя малейшее сомнение в чудодействии мощей. Дело идет лишь о мощах умершего монаха Зосимы, а уж это совсем другое. — Подобный переполох, какой изображен у меня в монастыре, был раз на Афоне и рассказан вкратце и с трогательною наивностью в «Странствовании инока Парфения» (30(1), 126). Слова Достоевского о переполохе не могут не удивить любого, кто знаком с текстом «Сказания». Парадокс заключается в том, что Парфений вовсе не описывал ничего похожего на переполох; в «Братьях Карамазовых», напротив, события, связанные с распространением от тела умершего Зосимы тлетворного духа, представлены с нарастающей напряженностью: «И вот в скорости после полудня началось нечто <…> что повергло в удивление всех монастырских, а наконец, чрез самый малый срок, достигло и города и взволновало в нем всех, и верующих и неверующих. Неверующие возрадовались, а что до верующих, то нашлись иные из них возрадовавшиеся даже более самих неверующих, ибо «любят люди падение праведного и позор его», как изрек сам покойный старец в одном из поучений своих. Дело в том, что от гроба стал исходить мало-помалу, но чем далее, тем более замечаемый тлетворный дух, к трем же часам пополудни уже слишком явственно обнаружившийся и все постепенно усиливавшийся. И давно уже не бывало и даже припомнить невозможно было из всей прошлой жизни монастыря нашего такого соблазна, грубо разнузданного, а в другом каком случае так даже и невозможного, какой обнаружился тотчас же вслед за сим событием между самими даже иноками» (14, 298).