«Сказание» инока Парфения в литературном контексте XIX века

Старец Зосима производит впечатление исторически реальной личности. И в этом, безусловно, большая заслуга принадлежит Парфению, поскольку именно его книга «открывала» Достоевскому мир иночества, по замечанию Фуделя, не столько оптинского, сколько афонского. «Сказание» содержало информацию о старцах Паисии Величковском, Данииле Ачинском, Серафиме Саровском, Льве Оптинском, Арсении Афонском, Аниките Ширинском-Шихматове, Иерониме Соломенцове и многих других. Причем со всеми подвижниками, кроме Паисия Величковского, который жил в XVIII в., а также Даниила Ачинского и Аникиты Шихматова, которых автор «Сказания» не застал в живых, Парфений встречался лично[366]. Все упомянутые старцы на сегодняшний день прославлены церковью: либо канонизированы, либо почитаются как местночтимые святые. Но книга Парфения рассказывала и о тех подвижниках, имена которых не получили широкой известности, однако, несомненно, это были люди святой жизни, сохранившие свои подвиги, а некоторые и свое имя в тайне не только от современников, но и от потомков. «Сказание» дает тому немало примеров. Нельзя отрицать, что каждый праведник, описанный Парфением, мог «принять участие» как в создании обобщенного типа русского инока в произведении Достоевского, так и в творческом рождении о. Зосимы как героя романа[367]. Писатель находил в «Сказании» реальные прообразы «идеального христианина».

Так, общие биографические подробности связывают образ о. Зосимы с фигурой Даниила Ачинского. Известно, что до принятия монашества Зиновий (старец Зосима), окончив свое пребывание в кадетском корпусе, получил обер-офицерский чин, но после случившегося поединка подал в отставку и принял монашеский постриг. Как пример обращения военного в монахи обычно приводят историю подпоручика Дмитрия Александровича Брянчанинова. Такой пример в России XIX в. не был исключением: Даниил Ачинский также отказался от офицерского чина, от воинской службы, за что был сослан в Сибирь, где в дальнейшем явил образец христианского аскетизма и пустынножительства. Напомним, что Парфений долго и скрупулезно работал над составлением жизнеописания Даниила Ачинского, которое включил в свою книгу. История жизни старца Даниила вряд ли могла оставить равнодушным такого читателя как Достоевский.

Стоит особо остановиться на личности о. Арсения, духовника Парфения. В своей книге автор «Сказания» создал удивительно светлый и яркий образ старца Арсения, потому с большим основанием можно утверждать, что этот афонский подвижник, наряду с другими «прототипами-истинниками»[368], несомненно, послужил Достоевскому творческим ориентиром при создании образа о. Зосимы.

Личность иеросхимонаха Арсения вошла не только в историю Афона, но и в историю русской церкви. Старец[369] был начальником, пастырем и духовником русской братии на Афоне в течение многих лет. В «Сказании» запечатлена характеристика о. Арсения, данная старцу братией: «Живет <духовник Арсений> во Святой Горе Афонской более двадцати лет, в совершенном нестяжании, в глубочайшей пустыне, не имеющий никакого телесного утешения: пищу употребляет самую постную, не вкушает ни рыбы, ни сыру, ни масла, а спит весьма мало, разве один час в сутки, и то сидя. Любовь же имеет неограниченную, и столько милостив, что часто и книги свои отдает на какую кому нужную потребу. Он нас и держит во Святой Горе Афонской; а ежели бы не он, то от великих скорбей половина бы ушли паки в Россию, но он никому не дает благословения; а кто что без благословения его сделает, или куда пойдет, то все страдают, и пропадают» (I, 324).

Встреча с афонским старцем Арсением стала для автора «Сказания» важнейшим моментом его жизни. Мало сказать, что старец имел огромное влияние на о. Парфения, глубокую духовную связь со старцем автор «Сказания» пронес через весь свой монашеский путь. О. Парфению не суждено было присутствовать лично при смерти духовника, потому он описывает последние часы жизни о. Арсения со слов иноков, учеников старца. На вопрос одного из них: «А что, отче, не боишься ли смертного часа, не ужасаешься ли и не трепещешь ли ответа праведному Судии? Ты был более 30-ти лет духовником! — старец отвечал, — страха и ужаса не имею, но некая радость наполняет мое сердце, и великую имею надежду на Господа моего, Иисуса Христа, что Он не оставит меня Своею милостию, хотя я добрых дел и не сотворил; ибо чем похвалюсь, разве немощами своими?

По своей воле ничего не сотворил, а что и сотворил, то помощью Господа моего и по воле Божией! — Потом, — свидетельствует о. Парфений, — <о. Арсений> приказал всем духовным своим чадам подходить по одному, и каждого прощал и разрешал, и давал последнее благословение и наставление, кому где препровождать жизнь свою, и упражнялся в сем деле почти до последней минуты своей жизни. Лежал он на галерее. Потом велел всем от себя отдалиться, и все пошли вниз. Он начал молиться, но не могли расслышать, что он говорил. Поднимал трижды руки к небу. Потом опустил их и затих» (II, 329–330).