Сказания о воинах-зверях

Воин внушал своего рода священный трепет. Сегодня нам известно, что в традиционных культурах технические приемы, направленные на то, чтобы испугать противника перед атакой, играют существуенную роль в ходе сражения (обычно – перед столкноенем главных сил противников на поле боя). Подобные приемы применялись согласно особой ритуальной схеме, весьма напоминающей традиционную шаманскую технику отпугивания духов: одежда, крик, жест, звук ударных и духовых музыкальных инструментов и т. д. Не случайно античный греческий историк римской эпохи Плутарх Херонейский описывает угнетающее впечатление, произведенное на дух римских войск соответствующими действиями парфянской латной конницы в битве при Каррах (современном Харране на территории Турции) в 53 г. до Р. Х., о чем будет подробнее сказано ниже.

Шаманские амулеты выковывал кузнец. Кузнец и шаман владели секретами, которые приобрели во время инициации. И кузнец, и шаман были в равной степени «властелинами огня», то есть были в состоянии повелевать огненной стихией. В одной якутской пословице говорится, что «кузнец и шаман – из одного гнезда птицы». Кузнец выковывал из металла доспехи, броню для гуннских и других тюрко-монгольских, равно как и для иранских (арийских, индоевропейских) кочевников Великой Степи. Покрытая металлом, весьма функциональная защитная военная куртка предохраняла от стрел. Типологически она близка шаманскому литургическому одеянию. Может быть, и боевые доспехи мыслились как своего рода литургическое одеяние, призванное удерживать в отдалении духов смерти. Оно как бы гарантировало воину не только чисто физическую, но и сакральную неуязвимость. И так как переходные формы сохраняются на протяжении длительного времени, то, быть может, и само одеяние (при учете всех возможных взаимовлияний) испытало обратное влияние воинских доспехов.

Итак, вооруженный всадник и шаман выступали как воители и борцы с духами. Один поражал противника на поле брани. Другой, подчиняя себе сверхъестественные силы, отождествлялся с ним и тоже нес врагу гибель сакральным путем. Всякая война, таким образом, превращалась в «войну священную» (лат. «беллум сакрум», bellum sacrum). Каждое сражение – в психомахию (греч. «борьбу с духами»). И все это задолго до того, как различные исторические религии поддержали это единство «шаман-воин» своей теологией.

Шаманский характер кавалерийской атаки у народов-всадников подтверждается также использованием барабанного боя. Мрачный глухой гул барабанов и литавр парфянских конных латников насмерть напугал и, быть может, даже околдовал в знаменитой битве при Каррах легионы римского полководца и триумфира Марка Лициния Красса (победителя вождя восставших гладиаторов фракийца Спартака). Вместе с перенятой у народов Степи (Арианам Ваэджа – «Арийского Простора» иранской «Авесты») тяжелой кавалерией барабан получает применение и в ханьском Китае.

В шаманских обрядах бубен (тамбурин) был одним из средств путешествия в царство мертвых, им изгоняли или закрепощали духов. Он также оказывал экстатическое воздействие на конных воинов. Он сеял страх и ужас в стане противника, вынуждая его бездействовать или повергая в панику. Броня и барабан, таким образом, не просто два аспекта военной техники, но и две составные части древней воинской магии. Они служат одной цели – при помощи обряда обрести неуязвимость. Броня получала сакральное значение, ведь во время закалки металл взаимодействовал с двумя священными стихиями – водой и огнем.

Воин в латах как бы наделялся способностью отражать неприятельские стрелы, которые уподоблялись злым духам. Войдя в экстатическое состояние под воздействием грома барабанов и (или) литавр, восседая верхом на коне, сокровенном и таинственном своем четвероногом друге во время жизни в степи и в мистерии загробного царства, воин – гунн, сармат, алан, кушан, парфянин, согд, бакгриец или перс эпохи Сасанидов – ощущал войну в ее религиозно-мистическом измерении. Об этом его ощущении следует помнить, если мы хотим понять, каким образом в средневековом обществе, казалось бы, исповедовавшем идеал мира и любви, священной фигурой стал конный воин. Разумеется, в его сакрализации сливались теологические мотивы и социально-политические и исторические причины. Вряд ли сакрализация конного воина стала бы возможной, не попади она на благоприятную «варварскую» почву. Как оказалось, христианизация коснулась ее только поверхностно. Собственно говоря, это была не новая сакрализация, а переход от одного масштаба сакральности к другому.