Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Однако герой-рассказчик не воспринимает есенинские слова всерьез. И здесь дело не в том, что он сомневается в правдивости рассказанного Есениным или в писательском авторитете Горького, а в том, что некоторые писатели (Маяковский, Чуковский, Алданов, Берберова, Бунин, Ходасевич, Пильский, Телешов и другие) высмеивали горьковскую слезливость991. То есть горьковские слезы, обильно и часто проливаемые во время чтения собственных и чужих произведений (и даже насквозь промочившие Маяковскому жилет) лишены большой ценности.

2. Неспособность понять до конца что-то страшное или потустороннее:

Есенин опьянел после первого стакана вина. Тяжело и мрачно скандалил: кого-то ударил, матерщинил, бил посуду, ронял столы, рвал и расшвыривал червонцы. Смотрел на меня мутными невидящими глазами и не узнавал. <…> На извозчике на полпути к дому Есенин уронил мне на плечо голову, как не свою, как ненужную, как холодный костяной шар.

А в комнату на Богословском, при помощи чужого, незнакомого человека, я внес тяжелое, ломкое, непослушное тело. Из-под упавших мертвенно-землистых век сверкали закатившиеся белки. На губах слюна. Будто только что жадно и неряшливо ел пирожное и перепачкал рот сладким, липким кремом. А щеки и лоб совершенно белые. Как лист ватмана.

Вот день – первой встречи. Утро и ночь. Я вспомнил поэму о «Черном человеке». Стало страшно.

Может быть, не попусту плакал над ней Горький992.

Размышления рассказчика после того, как он притащил бесчувственное и страшное тело пьяного Есенина в комнату, наложились на воспоминания о содержании недавно прочитанного «Черного человека». Ужас, пережитый рассказчиком от этого открытия, заставляет его пересмотреть свою оценку ничего не стоящих слез Горького. Но, что примечательно, – ничего не сообщается о его оценке текста как такового. Из чего можно сделать вывод, что оценка рассказчиком «Черного человека» не поменялась.

Таким образом, для ситуации «плача от красоты» как маркера тонкого художественного вкуса реципиента и высокой оценки произведения важен не только общий контекст, но и то, кто и над чем плачет.

В некоторых случаях слезы от хорошо написанного текста могут наслаиваться на другие эмоции, испытываемые в этот же момент. В «Рождении поэта» Мариенгофа умиление соединяется со слезами скорби и слезами от хорошего текста:

Раевский. На, Миша… (Передает ему газету «Литературные прибавления к „Русскому инвалиду“».) Прочти на следующей странице.

Лермонтов (негромко читает): Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща!..

<…>

Иваныч (пальцем стирает слезу): От души… Кто писал? Краевский?

Раевский. Да.

Лермонтов. Спасибо ему993.

Подобное сложное смешение эмоций (умиление, скорбь, восхищение хорошим текстом) встречается и в другой пьесе Мариенгофа – «Наследный принц». Любопытно, что герои не только обсуждают свои эмоции от прочтения текста, повествующего о драматичном и трогательном моменте (смерть Пушкина и его прощание с книгами), но и анализируют слезы матери Ани (слезы ностальгии):