Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Несомненно, позиция и поведение мыслителя в годы войны были обусловлены как его мировоззрением, так и общественной атмосферой. Не секрет, что вступление России в военное противостояние крупнейших европейских держав многими было встречено с нескрываемой эйфорией. «Единодушный порыв возвел страну на ту редкую высоту, где забываются мелкие и крупные обиды вчерашнего дня, где откладываются давнишние счеты и несогласия, исчезает внутренняя рознь, разность интересов слоев населения, партий и национальностей», – так писал о настроениях первых недель войны обозреватель «Вестника Европы»240. Читая периодику и публичные заявления тех лет, нетрудно заметить, что почти с самого начала боевых действий патриотическая мобилизация общества стала восприниматься как истинная цель войны, а не как средство к ее скорейшему триумфальному завершению. Реальные политические цели России нередко формулировались чрезвычайно общо и как бы логически достраивались задним числом. Так, бессменный руководитель кадетской фракции в Думе П. Н. Милюков сводил глобальные задачи страны к сохранению ее «авторитета среди славянства вообще и на Балканах в частности», «поддержанию значения России как великой державы» и, наконец, к «устранению тех стремлений Германии к всемирной гегемонии, которые угрожали европейскому миру в течение десятилетий»241.

Остальные политические задачи, связанные с переделом территорий и поддержкой конкретных национальных движений, выводились Милюковым уже из этой триады. Гораздо ярче образованные слои российского общества высказывались об эволюции народной психологии: «Война пробудила парализованную до тех пор народную энергию и дала такой мощный толчок общественной жизни, которого последствия дадут себя чувствовать надолго и после войны», – предсказывал на торжественном заседании Психоневрологического института В. М. Бехтерев242. Победа в противостоянии с Германией мыслилась как заключительный акт и политической, и духовной национализации Российской империи243.

Своеобразной интеллектуальной мобилизацией откликнулись на эти веяния многие русские философы Серебряного века. Подчас их заявления расходились между собой лишь стилистически, воспроизводя при том одни и те же идеи. О преодолении «естественного провинциализма души», гибельного мещанства, привязанности к земным благам говорил С. Н. Булгаков, в ту пору ординарный профессор Московского университета. Философ призывал российское общество порвать с «западническим идолопоклонничеством» и пророчил нации «духовное возвращение на родину, к родным святыням, к русской скинии и ковчегу завета»244. «В крови мучеников, проливаемой ныне на полях европейского мира, истлевает грех европейского соблазна и тем самым зарождается духовно человек Будущности»245. «Война насильственно вдвинула в наши души один общий предмет; она противопоставила нашему мелкому повседневному „здесь“ – некое великое „там“ и потрясла нас этим „там“ до корня», – писал в своей брошюре 1915 года Иван Ильин246, которого начало боевых действий оторвало от работы над докторской диссертацией в Вене. Война, по Ильину, призывает нацию к сплочению, а индивида заставляет познать самого себя247.

В том же духе высказывается и Бердяев. В сентябре 1916 года он заканчивает статью «О частном и историческом взгляде на жизнь», в которой безжалостно атакует гуманизм XIX века, сросшийся с позитивизмом и окутавший человеческую личность коконом заботы о персональном благе.