Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

…войну я должен постигнуть как свершение моей судьбы – я ее виновник и она во мне происходит, в каждом Иване и Петре и для каждого Ивана и Петра. Ибо поистине каждый Иван и Петр – мировое существо, в глубине своей сообщающееся со всем историческим и сверхличным. <…> Но сознание этой массы должно быть поднято до этого мирового сознания, а не до того рабски обособленного сознания, для которого все мировое оказывается внешним и навязанным. Лишь на этой почве возможно решение проблемы Ивана Карамазова о слезинке замученного ребенка. С «частной» точки зрения слезинка ребенка не может быть оправдана. Замученный ребенок – бессмысленная жертва, вызывающая протест против мира, а в конце концов, и против Бога. Но жертвы и страдания могут быть оправданы, если видеть ту глубину всякого существа, на которой судьба национальная, историческая и мировая есть его собственная судьба248.

Бунт против страдания в конструкции Бердяева – это по определению рабий бунт. Идеальным изображением «частного сознания», рабски восстающего против сознания исторического, для философа оказывается пушкинский «Медный всадник»249. История Евгения в статье Бердяева оказывается тематической параллелью к «Братьям Карамазовым».

Такая интерпретация Достоевского, впрочем, не была просто данью времени. Еще в 1904 году в работе «О новом русском идеализме» философ обращается к «слезинке ребенка», защищая свою идею «моноплюралистического истолкования бытия». Ополчаясь на позитивистов, подменивших веру в Бога верой в прогресс и служение человечеству, Бердяев заявляет, что в отрыве от духовного содержания идея прогресса, идея человечества и идея личности – фикции, не стоящие ни усилий, ни жертв. Идея прогресса жестока, поскольку каждое новое поколение вынуждено служить благу следующих поколений, а то в свою очередь будет мучиться и страдать ради потомков. Личность, заботясь об удовлетворении собственных нужд, деградирует, а любить ближнего ради него самого, по убеждению Бердяева, невозможно, подобная любовь разрушительна и лицемерна. Любовь же к человечеству – простая уловка, позволяющая заменить неудобного ближнего абстрактной суммой индивидов.

Эгоизм и альтруизм, между которыми колеблются все позитивные теории, одинаково жалки, ничтожны и плоски, одинаково не доросли до того сознания, что человеческая личность выше эгоизма и альтруизма, выше «моих» и «чужих» интересов, что призвана она служить чему-то третьему, индивидуально и универсально воплощать сверхчеловеческое, которое нельзя получить никакими сложениями, никакими количественными комбинациями250.