Сладкое зло

— Я заказал нам завтрак в номер, — пробормотал он сонным голосом, который звучал еще ниже обычного.

— Спасибо.

Я села и принялась расчесывать влажные волосы, распутывая мелкие узелки. Каидан наблюдал за мной, но я слишком нервничала по поводу предстоящего посещения тюрьмы, чтобы стесняться. Потом я заплетала косу, и пока я это делала, он тоже не спускал с меня глаз.

Принесли завтрак. Я пару раз откусила от вафли и заставила себя проглотить полстакана яблочного сока. От волнения аппетит совсем пропал.

Каидан смотрел в окно на грязную улицу. Я подошла и встала рядом. Провела рукой по шершавой скуле:

— Ты оброс.

Он взял мою руку, прижал к своей щеке и на мгновение закрыл глаза. Потом открыл — и я вздрогнула, увидев его взгляд, полный невыносимого отчаяния. В следующее мгновение Каидан отпустил меня, повернулся к окну и скрестил руки на груди. Я сглотнула, ничего не понимая, собралась тоже отвернуться, но тут он заговорил.

— У меня есть кое-что для тебя.

Он вынул руку из кармана, разжал кулак. На его ладони лежала та самая чудесная цепочка с бирюзовым камешком, которая так восхитила меня в Нью-Мексико. Я глядела и не верила своим глазам.

— Я, — сказал Каидан, — увидел, как ты ее рассматриваешь, и решил, что она тебе понравилась.

Нет, нет, только не слезы. Пожалуйста, без дурацких слез. Я сморгнула их, думая, как мне неохота смывать косметику.

— Я что, расстроил тебя?

— Нет! Ни в коем случае. Я просто удивилась. Никак не могу поверить… То есть, она мне очень нравится. Никто никогда ничего подобного мне не дарил. — Я насухо вытерла глаза и надела цепочку.

Он неслышно выругался, резко откинул волосы со лба и отвернулся.

— Это было ошибкой.

— Нет, — я схватила его за плечо. — Не было.

— Не вкладывай в это смысл, которого здесь нет. Было бы ошибкой меня романтизировать.

— А я и не романтизирую. Это был прекрасный жест. Вот и все.

Так я пыталась его успокоить, хотя вовсе не была уверена, что права. Разберусь с этой бурей эмоций позже. Сейчас мне предстоит свидание с демоном.

Мы сидели на парковке Федерального исправительного учреждения Южной Калифорнии. Другие посетители тоже сидели, как и мы, в своих машинах, а самые нетерпеливые стояли возле входа. За пять миль до тюрьмы мы перестали разговаривать на случай, если мой отец подслушивает.

Я хваталась за живот, который урчал от голода. Каидан мягко меня упрекнул:

— Ты должна была хоть что-то съесть.

— Не могла.

Я посмотрела на часы — пора.

Вокруг захлопали дверцы автомобилей — открылся вход для посетителей.

— Вставай, — сказал Каидан.

Я довольно долго проходила охрану — они не сразу разыскали факс от Патти, которым она разрешала мне как несовершеннолетней посещение тюрьмы. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы его оформить. Охранник, записывавший мое имя, очень заинтересовался, узнав, что я дочь Джонатана Лагре.

— Вы первый посетитель у Джонни Лагре за семнадцать лет.

«Маловероятно», — подумала я, представив себе непрерывный поток духов-демонов, которые посмеиваются над тюремной системой безопасности.

Охранник ознакомил меня с правилами. Обниматься и держаться за руки можно, но умеренно, и охрана будет следить, чтобы я ничего не передала отцу. Я подумала, что он зря беспокоится, — в моих планах не было ни объятий, ни рукопожатий.

Он объяснил, что моему отцу сообщат о посетителе, но заключенный имеет право отказаться от свидания.

Всех посетителей, включая меня, отвели в комнату размером с небольшой кафетерий и велели сидеть на своих местах и ждать. По всей комнате стояли разномастные столы, а вдоль стен выстроилась охрана. Я присела на стул, расшатанный, как мои нервы. Вокруг вполголоса разговаривали взрослые, иногда раздавались звонкие голоса детей. Общая атмосфера была тусклой, преобладали серые ауры.

Заскрежетали, открываясь, тяжелые металлические двери, послышался лязг цепей. Я обмерла, боясь, что мне сейчас станет дурно. Гуськом вошли, держа перед собой руки в наручниках и волоча ножные кандалы, заключенные в оранжевых трикотажных робах. Посетители стали вытягивать шеи, высматривая своих.

Я сразу же узнала отца с его гладко обритой головой, и сердце гулко застучало в ушах. Темно-русая бородка, которая в день моего рождения была совсем маленькой, отросла, и в ней появилась проседь. Значок на груди сиял насыщенным темно-желтым светом. А потом я увидела его глаза и поняла, что помню их — маленькие, светло-карие, с загнутыми вниз уголками, такие же, как мои собственные.

Наши взгляды встретились, и пока охранник вел его ко мне, мы смотрели друг на друга, не отрываясь. Я читала в глазах отца участие и надежду, а вовсе не злобу, которой так боялась, и к тому моменту, как он подошел, с меня осыпались последние остатки гнева.

Теперь он стоял прямо передо мной, по другую сторону стола. Я тоже поднялась, и у нас обоих синхронно навернулись слезы. Может быть, мои глаза на мокром месте — его наследственность.