Сладкое зло

Охранник освободил отца от наручников, а лодыжки оставил скованными, и мы протянули друг другу руки поверх стола. Ладони отца были теплыми и шершавыми, мои — холодными от волнения, но уже теплели.

— Присаживайся, Лагре, — сказал охранник, и мы оба сели, ни на мгновение не спуская друг с друга глаз. Охранник отошел.

— Не верится, что ты здесь, — сказал отец тем самым хриплым и резким голосом, который запечатлелся у меня в памяти. — Я написал тебе столько писем за эти годы, но ни одного не отправил. Слишком опасно. И потом… я хотел, чтобы у тебя был шанс на нормальную жизнь.

— Его, — сказала я как можно мягче, — не было с самого начала.

Отец кивнул и втянул носом воздух. Он выглядел жестким, опасным человеком.

— Вероятно, ты права. Я надеялся, что монашка расскажет тебе все, что надо, когда придет время.

— Ты о сестре Рут? Я с ней еще не виделась. Она поговорила с моей приемной матерью.

— С тобой хорошо обращались? Те, кто тебя воспитывал?

Я была потрясена таким очевидным проявлением открытости и чуткости по отношению ко мне.

— Да, только это всего один человек, женщина. Ее зовут Патти. И она настолько близка к ангелу, насколько это вообще возможно для человека. Ни на мгновение я не оставалась без любви.

Отец немного успокоился, опустил плечи, но в глазах все еще стояли слезы.

— Это хорошо. Как раз то, на что я надеялся. О чем рассказала ей сестра Рут?

— О том, что вы любили друг друга — ты и моя мать.

На его лице заиграла полуулыбка и на миг мелькнуло мечтательное выражение, как будто он был где-то очень далеко.

— Мне нужно многое тебе поведать, и хорошо будет начать именно отсюда. От того времени, когда я был ангелом в небесах. Если ты хочешь это услышать.

— Я всё хочу услышать.

Мы так и сидели, не разнимая рук. Его заскорузлые большие пальцы поглаживали мои округлые костяшки. Мы оба навалились грудью на стол, низко наклонились друг к другу и старались разговаривать как можно тише. Он приступил к рассказу, и я вся обратилась в слух.

— Еще не было земли, а в небесах уже были ангелы, многие миллиарды. Мы — большинство из нас — были довольны своим существованием. Ангелы не имеют пола, поэтому наши отношения не омрачались ничем физическим. Мы были сообществом друзей — для человека это, наверное, звучит не слишком-то завлекательно, но нам было хорошо. И мы чувствовали, что так правильно.

При воспоминании его лицо смягчилось и приобрело благоговейное выражение. Мне никак не верилось, что я вот так вот сижу и веду разговор с отцом. Я смотрела на него и поражалась.

— Нам, ангелам, была доступна полная гамма чувств, но в отрицательных эмоциях не было необходимости. Они возникали разве что на мгновение-другое и тут же проходили, а дальше всё опять шло своим чередом. У каждого из нас была своя роль, и все служили с полной отдачей. Мы сознавали свою значимость и чувствовали себя уверенно.

— Когда я впервые встретился с Мариантой, в нас обоих разом что-то щелкнуло. — Он помолчал, смутившись, что произнес имя ангела. Нежность, написанная на его лице, совершенно не вязалась с внешностью закоренелого преступника.

— Марианта, — твоя мать, Анна, — объяснил он.

Мое сердце припустилось вскачь. Я кивнула и закусила губу, пробуя на вкус каждый звук.

— Меня влекло к ней. Я говорю «к ней», но не забывай, что в небесах мы были бесполы. Наше взаимное притяжение было сугубо эмоциональным. Я находил всевозможные поводы, чтобы снова и снова ее увидеть. Наши души до такой степени подходили друг другу, что постепенно мы стали неразлучны. В то время в высшей иерархии был один ангел, обладавший невероятной харизмой; благодаря ей он быстро стал знаменит на небесах.

— Люцифер, — прошептала я.

— Да. Никто не сравнился бы с ним в умении привлекать сторонников. Я ловил каждое его слово. А вот Марианта твердила, что у нее дурные предчувствия, что негоже одному ангелу так выпячивать собственную фигуру. Это было единственное, в чем мы расходились.

Отец опустил глаза, полные глубокой печали, и посмотрел на наши соединенные руки. Такая же грусть звучала и в его голосе.

— Я начал посещать сборища, на которых выступал Люцифер. Он был — и по сей день остается — мастером обмана. Начнет восхвалять сделанное Богом и сонмом ангелов, а потом ввернет какое-нибудь двусмысленное замечание — и мы задумаемся. Постепенно зароненные им семена сомнения давали всходы, и все больше ангелов приходило его послушать. Люцифер использовал полуправду, а мы на нее поддавались. Однажды я с ужасом осознал, что мое отношение ко всему вокруг переменилось. Но, — тут он перешел на сокрушенный шепот, — ничего не сказал Марианте.

Я задрожала, понимая, что будет дальше.