Сладкое зло

— Думаешь, срезала? А вот и нет. На самом деле это очень просто. Смысл жизни в том, чтобы найти дорогу назад к духовному пути мышления и жизни, чтобы стать выше материального. Это по большому счету и есть всё испытание. И каждой душе даны и таланты, и силы, чтобы его пройти.

— Всего-то?!

Отец посмотрел на мои выпученные глаза и подавил смешок.

— Это только на словах легко, на деле намного труднее. Еще десять минут, малышка, — добавил он, взглянув на часы. — Что еще ты мне приготовила?

Сердце бешено застучало. Откладывать больше нельзя. Я перевела глаза на его большие обветренные руки на столе, на свои руки, лежавшие в его ладонях, и решилась.

— Правда ли, что на моей душе лежит несмываемое пятно и я отправлюсь в ад независимо ни от чего? Ведь нет?

Он задышал часто и неглубоко, как запыхавшаяся собака, посмотрел на меня, потом отвел глаза. Подбородок у него трясся. Нет, пожалуйста, только не это. Я замотала головой, вырвала у него руки и закрыла ими лицо. Глаза жгло, сердце болело.

— Анна, прости меня, пожалуйста. — Его голос был совсем тихим. — Именно поэтому я и не хотел детей. Взгляни на меня.

Я убрала руки от глаз, полных слез, и прижала пальцы к губам.

— С тобой может быть иначе. Добрая сила твоей матери, возможно, перевесит мое зло. Мы не знаем наперед. Но если это правда, то там я буду с тобой. Мы вместе пойдем сквозь мрак.

— Почему, — я почти кричала, — Бог так с нами поступил? Со всеми детьми-исполинами? Это же не наша вина!

Отец перегнулся через стол, схватил мои руки, оторвал их от лица и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

— От гнева никогда не бывает ничего хорошего, поверь мне. Он отнимет у тебя ясность мысли, а я знаю, что ты этого не хочешь. Не теряй надежды. Помни, ад — это только место временного пребывания. На Страшном суде ты получишь свой шанс. Нам не дано понять во всей полноте конечный план Творца. Примерно так же, как младенцу не дано освоить квантовую физику.

Я провела руками по лицу, силясь кивнуть и проглотить рыдания, рвущиеся из груди. Я не желала отправляться в ад. Ничто не могло быть чудовищнее, чем мысль о месте, начисто лишенном любви.

Охранник у дверей заорал:

— Две минуты! Заканчивайте и прощайтесь!

Мы оба поднялись. Я обошла вокруг стола, и он заключил меня в крепкие объятия. От него пахло мылом. Было что-то нереальное в том, что отец меня обнимает, но вместе с тем и очень правильное. Он поцеловал меня в макушку.

— Папа, я тебя люблю.

— Ты не представляешь себе, какой музыкой звучат для меня эти слова. Я любил тебя каждый день твоей жизни. Спасибо тебе, что пришла. Горжусь тобой.

Он разжал руки, чуть отступил и поднял за подбородок мое лицо так, чтобы я смотрела прямо на него.

— Накрепко запомни все, что я тебе говорил, поняла?

Я кивнула.

— А этому мальчишке Роуву скажи, чтобы убрал лапы от моей девочки. А если не уберет, то я скоро выйду и тогда уж с ним разберусь.

— Ну, пааап!

Куда деваться от смущения?

Раздался свисток, и мы отошли друг от друга. За другими столами тоже вставали, обнимались, и посетители шли к дверям. У меня засосало под ложечкой.

— Пожалуйста, будь осторожна, — напутствовал меня отец.

— Мы скоро увидимся?

— Можешь быть уверена.

Он поцеловал меня в лоб, и я нехотя присоединилась к толпе, бредущей на выход. У двери я оглянулась. Он стоял в той же позе, высокий и суровый, и смотрел мне вслед. Всю предыдущую жизнь я обманывала себя, утверждая, что мне не нужна его любовь. Неправда — отцовская любовь нужна каждому.

Свежевыбритый Каидан ждал меня под ярким калифорнийским солнцем, прислонясь к своему блестящему черному внедорожнику. Его руки были скрещены на груди. Увидев меня, он выпрямился и снял темные очки. А я, не в силах поднять на него глаза, быстро прошла к дверце, открыла ее и забралась в машину.

Не проронив ни звука, Каидан сел за руль и все время, пока мы ехали, не отрываясь смотрел на дорогу. На расстоянии пяти миль от тюрьмы я закрыла лицо руками и дала волю накопившимся слезам.

Глава семнадцатаяПервая жертва

Через дорогу от гостиницы была крохотная прачечная-самообслуживание с пятью стиральными и пятью сушильными машинами, в которые надо было опускать монетку. Я провела вторую половину дня за стиркой, а Каидан пошел в гостиничный спортзал. Чтобы я не пропустила звонок из монастыря, он отдал свой телефон мне. Я сидела в одиночестве на стульчике, глядела на крутящуюся сушилку и размышляла.

Когда мы вернулись в гостиницу, я спросила Каидана, подслушивал ли он мой разговор с отцом, пока ждал у тюрьмы. Он ответил, что как только приехал, немного послушал, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, — и я вполне ему верила.

Я подробно передала ему всё, что сказал отец. Каидан слушал, не перебивая, и лишь изредка подавал односложные реплики. Не сказал даже «А что я тебе говорил?» по поводу последней части.

Сушилка, наконец, закончила работу, я подошла к ней и стала по одной вынимать и складывать вещи. Внезапно чьи-то руки обняли меня сзади за талию. Я подскочила и громко взвизгнула от неожиданности.