Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

27 июля 1853-го юнкер Толстой записал в дневнике: «Читал 3<аписки> О<хотника> Тург<енева>, и как-то трудно писать после него». Позднее, готовя к публикации в 1855 году рассказ «Рубка леса», он посвятил его Тургеневу, признавшись в письме к соредактору «Современника» И. И. Панаеву: «…когда я перечел статью, я нашел в ней много невольного подражания его рассказам»[209]. Это посвящение – единственное у Толстого на протяжении всего творческого пути – свидетельствует о том изначальном впечатлении, которое произвели на него «Записки охотника». Во многих известных работах, посвященных проблеме влияния Тургенева на Толстого, исследователи обращались главным образом к его военным рассказам, написанным в начале 1850-х годов[210]. Мне хотелось бы обсудить правомерность мнения о влиянии на Толстого тургеневских «Записок охотника» в конце того же десятилетия, когда писатели уже стали друзьями. «Утро помещика» и «Казаки», произведения, особенно нравившиеся Тургеневу, стали результатом этого, чуть более позднего, «тургеневского периода» в развитии Толстого-писателя.

Как отметили еще современники, сходство между «Рубкой леса» и «Записками охотника» можно усмотреть в типологии характеров солдат во введении ко 2-й главе рассказа[211]. Однако толстовские типы более психологичны и менее социальны, и его герои, похоже, не всегда действуют в соответствии с созданным типом. Так, отнесенный к «начальствующему типу» бомбардир Антонов сначала не спешит на помощь к раненому рядовому Веленчуку, его первая реакция на ранение Веленчука – гнев, и для того чтобы заставить Антонова заняться организацией первой помощи товарищу, нужна подсказка старого солдата Жданова, не причисленного вообще ни к какому типу. Таким образом, хотя повествователь Толстого и выстраивает типологию, можно согласиться с мнением Б. М. Эйхенбаума, что как базовый метод создания характера «типология Толстого не интересует»[212].

Еще до чтения в 1853 году «Записок охотника» Толстой в поисках художественной правды прошел школу обучения у Платона в использовании драматического действия и жизненных «реалий» как необходимого дополнения к анализу. Он отчетливо сознавал, какое напряжение возникает между художественным эффектом его текста и его дидактизмом. Платоновский диалог стал для него образцом смешанного жанра, объединяющего художественный нарратив и философский дискурс, а Тургенев помог ему освободиться от тирании единой точки зрения, какой бы морально убедительной она ни была. Но только лишь в 1855 году, когда Толстой лично познакомился с Тургеневым, он в полной мере испытал глубокое влияние старшего собрата по перу, чью прозу отличало предпочтение реального поэтическому или абстрактному[213]. Конфликтная история личных взаимоотношений двух писателей хорошо известна. Тургенев называл Толстого «Троглодитом» за отсутствие хороших манер и ретроградность взглядов, но в то же время был очарован силой его характера (столь отличного от его собственного), не деформированного ни родителями, ни сверстниками, ни формальным образованием[214]. Толстой, в свою очередь, хотя и пытался скрыть это, был и очарован, и подавлен утонченной образованностью Тургенева и желал большей близости, на которую Тургенев не был способен. После недолгого сближения напряженность между ними начала накапливаться, сгущаясь в горячих точках, одной из которых стала уверенность Толстого в неискренности Тургенева и казавшийся ему ложным тургеневский либерализм, что в итоге в 1861 году чуть не привело к дуэли.

Тургенев, со своей стороны, считал Толстого излишне искренним, чересчур откровенным, особенно в его желании упрямо защищать собственное, казавшееся ему единственно правильным, мнение. Такая уверенность в своей моральной правоте могла, на взгляд Тургенева, негативно влиять и на его искусство. В этом отношении Тургенева особенно неприятно поразил рассказ «Люцерн», в письме к В. П. Боткину он определил его как «смешение Руссо, Теккерея и краткого православного катехизиса»[215]. Догматизм Толстого стал предметом постоянных шуток в том литературном кругу, к которому принадлежали оба писателя. Так, Анненков в 1856 году развлекал жившего за границей Тургенева короткими скетчами с описанием литературных обедов их общих знакомых; по его словам, Толстой «изображал» в разговорах «произвольность личного созерцания, предоставленного самому себе и выпущенного как будто на вечные каникулы»[216].

Пытаясь противодействовать этой тенденции, Тургенев призывал Толстого к «свободе, свободе духовной»[217] и вскоре, отвечая на его несохранившееся письмо, поздравил его с достигнутым успехом: