Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

Так и оставшееся фрагментом, «Утро помещика» самой своей формой дискредитирует изначальную идею автора о создании дидактического романа. Вместо изображения добрых дел и добродетели, чем должен был триумфально увенчаться «Роман русского помещика»[222], Толстой заканчивает «Утро помещика» лирической кодой. Нехлюдов берет аккорды на рояле, погружается в грезы и как будто в сновидении видит свое утро помещика и свои неосуществленные цели. Неспособный реформировать жизнь крестьян, он в поэтической фантазии проникается сочувствием к ним: искусство, способное научить терпимости и сочувствию к крестьянам, заменяет практическую реформаторскую деятельность, что и составляло цель Толстого как автора. В этом смысле Нехлюдов становится выразителем изменившихся «воззрений» своего молодого создателя, уже не столь уверенного в моральных задачах искусства. Финальная кода переворачивает первоначальные замыслы Нехлюдова с ног на голову: начав с задачи улучшения жизни крестьян, он заканчивает желанием стать одним из них, жить вольной жизнью ямщика Ильи, проводить жизнь в странствиях.

Письмо Тургенева к Толстому о духовной свободе датировано 3 января 1857 года, а письмо к Дружинину с похвалой «Утру помещика» – 13 января. Два письма, близкие по времени, близки также по языку и общему настрою. В письме к Дружинину Тургенев перед приведенными выше цитатами писал:

Я прочел его «Утро помещика», которое чрезвычайно понравилось мне своей искренностью и почти полной свободой воззрения; говорю: почти – потому что в том, как он себе задачу поставил, скрывается еще (может быть, бессознательно для него самого) некоторое предубеждение[223].

Ключевыми словами здесь являются «воззрение» и «предубеждение». На те же понятия Тургенев обращал внимание Толстого в своем письме от 3 января: «…Вы становитесь свободны, свободны от собственных воззрений и предубеждений».

Толстой никогда до конца не освободится от «предубеждений» в той мере, в какой это могло бы удовлетворить Тургенева, он никогда и не стремился это сделать. Но в «Утре помещика» он по-своему отозвался на тургеневскую критику, и Тургенев, вероятно, это заметил. Если для Тургенева важен акцент на непознаваемости мира и особенно людей, то Толстой сосредоточен на идее не только многообразия роящихся в реальности мнений, точек зрения, но и на их несовместимости. Широчайший мир непохожих друг на друга людей и те сложнейшие задачи, которые он ставит перед каждым отдельным «я», становятся темой повести «Казаки» (1863), вершины раннего толстовского творчества.

Первое упоминание о том, что позднее станет «Казаками», – это стихотворение «Эй, Марьяна, брось работу», написанное в апреле 1853 года. Позднее в том же году Толстой начал повесть под названием «Беглец» о соперничестве русского офицера и казака за любовь к казачке Марьянке. Об этом он сделал запись в дневнике 28–31 августа, всего спустя месяц после чтения «Записок охотника», и, возможно, именно пример Тургенева вдохновил его на использование в повести материала собственной жизни среди казаков. Во всяком случае, этот ранний набросок «Казаков» представляет собой редкий в творчестве Толстого случай прямого включения в текст его реального знакомого, казака Епифана Сехина, который в первой рукописи назван Епишкой, в последней Ерошкой[224]. Толстой начал с этой рукописи, когда в 1856-м вернулся к своему «Кавказскому роману», и затем интенсивно работал над ней до 1858-го. Завершающий этап работы над этим сюжетом относится к 1860 году.

Примерно на середине работы над «Казаками» повесть увеличилась в объеме и стала многоуровневой, что сам Толстой признал новым явлением в своем творчестве. Он объяснил и его новизну, и возникшие в связи с этим дилеммы в письме из Швейцарии Анненкову от 22 апреля (4 мая) 1857 года.