Слишком большой соблазн

— Нет, не скучает. Говорит, что Англия самая лучшая страна для жизни. Там у нее теперь хорошая работа. Отца похоронили, и она улетела через два дня.

— Жаль, я думала, успею и с ней поговорить.

— Да что Анюта могла бы сказать! Папа был для нее кумиром, а она для него принцессой, чьи желания исполнялись мгновенно. Они были единым целым. Это он ее убеждал, что из России надо уезжать, а когда она уехала учиться, затосковал, загрустил, запереживал. Но я вам уже говорила, что не даю интервью и не хочу никаких статей о нем. Не хочу ничего.

— Да я понимаю, — подхватила Юля. — Сейчас у вас тяжелые времена, но, к сожалению, я обязана о нем написать. Поймите и вы меня, впервые убили героя моего интервью. У меня тоже шок, стресс, а главный редактор не отступает, заставляет написать. А как я могу написать, не встретившись с вами? — Она говорила почти правду. Сейчас она пустит в ход вопросы-фильтры, уточнит смыслы и предложит варианты тех или иных факторов. Что выберет супруга убитого?

— Хорошо, — согласилась женщина. — Только и вы тогда ответите на мои вопросы.

От ее взгляда не скрылись дешевые потертые джинсы и явно китайская кофточка в блестках, такую не носила даже ее горничная.

— Договорились! — Начало Юльке понравилось. Если у вдовы есть к ней вопросы, это даже интересно. — Вера Михайловна, расскажите, каким человеком был Владимир Николаевич. Про то, какой он замечательный ученый, организатор, директор, я уже знаю. Об этом много информации. Он легенда космической отрасли, это понятно. Он ученик основателя отрасли, это тоже всем известный факт. Но мне хотелось бы что-то живое: что он любил, что его раздражало, что приводило в восторг. Вы ведь с юности знакомы, когда он не был корифеем, космическим мэтром, а просто молодым человеком. Почему такая красавица, как вы, обратили на него внимание?

— Тут ты ошибаешься, девочка, — улыбнулась Вера. — Я первая влюбилась в него, первая, а он меня не замечал. Знаешь, сколько девчонок на него вешалось!

— Он был такой неотразимый мачо?

— В нем была какая-то неведомая сила, как сейчас говорят, харизма. Он отличался от всех ребят нашего общежития особой энергетикой. Я влюбилась в него с первого взгляда.

— А он?

— А он меня не любил, никогда не любил, девочка. Вот в чем парадокс. Не жди от меня рассказа о счастливой семейной жизни. Мне сейчас терять нечего. Но писать об этом нельзя, разрушать иконы не полагается. Я приложила столько усилий, чтобы стать его женой, и ничего не получила взамен. Но ты же не за этим пришла? У тебя умненькие глазки, Юлечка, и ты понимаешь, что я не буду развенчивать ореол героя. Он не любил меня, и что же, я знала это с первого дня, я знала это всегда. Насильно мил не будешь. Я занималась его бытом, нашим домом и, конечно, дочерью. Володя любил, когда у нас бывали гости, он вообще был гостеприимным человеком, и я «держала» дом и старалась соответствовать его требованиям. Жизнь без любви — тяжелый, утомительный труд, не дай бог тебе узнать это. Никогда не выходи замуж без любви, обязательно люби сама.

— Почему вы так откровенны со мной?

— Не люблю врать, хотя делала это часто. Могу я сейчас позволить быть сама собой и говорить то, что думаю?

— Ну, в общем, да.

— Потому что надоело. Так бывает. Копится, копится соль в растворе — и раз, выпадает в осадок. Можешь считать, что я тоже «выпала в осадок».

— А вы никогда не пытались изменить жизнь? Вы такая красивая!

— Попытки могли приравняться к расстрелу.

— Он не хотел вас отпускать?

— Я никуда не собиралась уходить, но я знаю, что ему бы это не понравилось. Володя был самолюбивым человеком, да и потом, я приложила столько усилий, чтобы стать его женой. В общем, в демонстрациях не было смысла. Мы понимали друг друга и, несмотря ни на что, были близкими людьми.

Вера вдруг вспомнила, как муж кричал на нее, когда заболела маленькая Аня.

— Ты что, не видела, что у ребенка ангина?!

Она оправдывалась как могла, вызвала врача, брызгала дочке в горло лекарством, давала жаропонижающее, а он не разговаривал с ней целую неделю, потому что она совершила страшный, по его мнению, поступок, не уследила за дочкой.

— Он был хорошим отцом, — сказала Вера.

— Вы уже говорили об этом.

— Да, я помню.

Вера помнила и другое: когда муж приходил поздно вечером и от него не пахло, нет, от него несло сладковатыми женскими духами, от одежды и волос.

— Что надо? — нетрезвым голосом спрашивал Володя.

— У тебя все нормально? — У жены был традиционный вопрос.

— У меня все зашибись.

— У меня аллергия на женские духи, которыми ты пропах.

— А мне плевать. — Он умел обижать.

Яценко делал ей невыносимо больно, когда разговаривал так, как будто она была предметом домашнего интерьера: стулом или люстрой.

Вера Михайловна подумала, что обо всем остальном девочке в дешевой китайской кофте знать необязательно. Разве может она понять то, что творилось в Вериной душе? Но и сейчас, когда в доме пустота и никто не закричит из прихожей: «Это я, Вера», — ее душа неспокойна. Она сама выбрала Володю, и претензии предъявлять нужно только к себе.

— Я и так сказала тебе много лишнего.