Слово и дело. Из истории русских слов

В-четвертых, это распространения в самом тексте: к определенному слову на основе устойчивых связей его с другими словами в отдельных редакциях или списках присоединяются новые слова: слава и честь вместо прежнего слава и т.д. Привычная идиома заменяет одиночное слово или наоборот, чем достигается все большее приближение к своей («национальной» — О. Лихачева) эстетической или художественной манере. Это уже ближе к проблеме языка и жанра, тем более что тавтологические сочетания типа бой-драка сохранились и в фольклорных текстах[97].

В-пятых, это символическая симметрия (стилистическая симметрия) типа представленных в древнейшем переводе Псалтири: «обяся ми яко левъ готовъ на ловъ, и яко скуменъ обитая во съкровиштихъ»[98]. Такие сопоставления относятся к числу наводящих лексикографических средств, как и все указанные уже типы реализации лексически сходных единиц. Это скрытые сравнения, которые в конце концов порождают метафору, а через нее и символ. В данном случае важно, что перевод Псалтири старославянский, а не древнерусский, и потому возможные лексические соответствия не распространяются полностью на русский язык, они являются «литературными» изначально. Важнее сравнение различных собственно русских редакций этого текста, оно, кажется, способно прояснить все преобразования, которые испытывает язык с течением времени в границах одного, каждый раз особого, жанра. С категории жанр в новое время «сняты» сущностные признаки категории стиль.

Последние из представленных типов выражения «дублетности» отличаются тем, что фактически это типы усиления, т.е. осознанный результат индивидуального художественного творчества. Поэтому изучение языка отдельных древнерусских писателей или переводчиков (несмотря на всю сложность такой работы) оказывается важной предпосылкой для последующего анализа собственно русских лексических отношений. На примере Кирилла Туровского можно видеть направление художественного осмысления лексической системы, как она складывалась в его время из противоборствующих литературных стихий: на бинарном соединении русского и славянского (план системы) построить противопоставление в тексте, причем обязательно найти лексически немаркированную, стилистически нейтральную единицу конкретного звена текста[99].

Совместное изучение текстов определенного жанра, места и времени создания на основе указанных вспомогательных средств описания позволит точнее определить разграничение дублетов — вариантов — синонимов в древнерусском литературном языке, неизвестном нам как система. Синонимия возникает как результат столкновения русского и «славянского» языков, приведшего к последовательному развитию семантики и стиля. Взаимоотношения лексических вариантов всегда проявляются только в конкретном тексте[100].

4. Язык и текст

М. А. Соколова[101] показала, что Домострой — памятник своей эпохи; таково основное возражение историкам литературы типа Н. К. Гудзия, утверждавшим, будто Домострой — «внелитературное предприятие середины XVI века». Лингвистическое исследование текста прояснило, что «домострои» вообще имеют длительную традицию текстового бытования; эта традиция оказала влияние и на последующую русскую литературу (Посошков, Татищев, Щербатов, Болотов и т. д.), т.е. составляет самостоятельный жанр нашей литературы. Особенности этого жанра — в стилистической совмещенности его языковых форм, показывающей разрушение традиционных книжных формул, первоначально заимствованных из византийской литературы, и широкую вариантность грамматических форм в зависимости от каждого нового (вновь создаваемого) контекста. Яркие примеры, приведенные М. А. Соколовой, показывают такую как бы «растрепанность» нового текста, его собранность из различных фрагментов текстов-источников. Почти рядом могут встречаться формулы с варьированием архаических и новых грамматических форм типа к нечистым бесом, отпущение грехом — по хоромам, по побыткам, по залавкам; по бозе живет, во блазе мире, во аде — в соку, в стогу; с вельможи (!), многими торговли (!) — з груздями, домами; в оставление грехом — прощение грехов; в день страшнаго суда — у хлебново и у воложново и у мясново; от смрадныя беседы, вечныя муки избыти — у добрые порядни, пожарные ради притчи и др. Примеры многочисленны, поскольку таков уж стиль этого текста, который в момент сложения воспринимался, конечно, как «модерновый». Он разрушает все старые формы, ибо того требует новое содержание.