Слово Вирявы

— Раз так, неемазонок![68] Иди куда шла! А ты со мной пойдешь! Вай-вай! Гляньте-ка! Хороший какой получился! — зашлась трескучим смехом Варда.

На месте, где лежал Сергей, теперь блаженно валялся в дорожной пыли здоровенный хряк. Варда пнула его, и тот подскочил.

— Был пьянчужка, стал как хрюшка! — довольно поцокала языком ведьма и уселась на хряка верхом. Зверь завизжал, бросился было в сторону телеги, но Варда его тут же осадила, потянув за уши.

— А где… где Сергей? — все еще не веря в происходящее, заметалась Варя.

— Был Сережа, стал свиная рожа! И-и-их! — Варда завертелась на спине хряка, который изо всех сил пытался ее скинуть.

— Куйгорож… — начала Варя.

— Даже не проси! — совозмей остановил ее на полуслове. — Тут я не могу помочь. Заставить Варду расколдовать кого-то невозможно. Попросишь — и без меня останешься.

Из Вариных глаз брызнули слезы.

— Ну-ка расколдуйте его сейчас же! Что он вам сделал?

— И-и-и! — визжала ведьма. — Ничего! Ой, ничего-о-ошеньки! Зато хряк какой хорошенький!

— Варда! — попыталась перекричать ведьму Варя. — Остановитесь! Что вам нужно?

Варда вдруг посмотрела на нее исподлобья, спрыгнула с Сергея — тот, неловко перебирая копытами, ринулся обратно в телегу. Старуха подошла к Варе, но не так близко, как в прошлый раз.

— Поторговаться хочешь? Это я люблю.

— Хотите чистую прочную одежду? У меня есть! Или консервы? Они у вас тут редкость. Может, тушенку?

— Не вздумай с ней рядиться! — взвился Куйгорож. — Обдурит — не успеешь и глазом моргнуть!

— Пока этот рядом, даже разговаривать не буду! — кошкой зашипела старуха. — Отошли его!

— Раз не можешь помочь, тогда хотя бы не мешай, Куйгорож! Помолчи! — в сердцах крикнула Варя.

Куйгорож открыл было рот, но ничего не сказал и отпрянул.

— Отошли, а то оставлю твоего дружка хряком.

Варя отчаянно посмотрела на Куйгорожа, но тот упорно не поднимал на нее глаз.

— Сходи… сходи грибов, например, набери! Как корзина наполнится, сразу возвращайся!

— Так-то лучше, — довольно закивала Варда.

Куйгорож

Куйгорож несся по лесу, задыхаясь. Не от быстрого бега — от гнева. Сначала заткнула! Отмахнулась, как от пискучего комара, да и прихлопнула. А потом выбросила: отправила на задание собирать ненужные ей грибы, чтобы не мешался под ногами.

Вместе с гневом Куйгорож ощущал что-то еще, от чего болело за грудиной, сводило живот и щипало в глазах. Обида? Она другая на вкус. А это — это было хуже обиды. Внутри все клокотало, и он не раз опрокидывал корзину, злился, снова и снова складывал постылые грибы обратно, хлестал сам себя хвостом по лицу.

Если бы не этот уродливый клюв, если бы не змеиный отросток на хребте, может, она не стала бы так с ним обращаться? А он кто? Отродье, нечисть, змееныш! Спасибо, что хоть не «трямкой», а Куйгорожем зовет.

Как же он смешон: решил было, что ровня людям теперь, потому что помог им отогнать стаю оборотней. Да только сам-то он оборотнем для людей не перестал быть. Вот в чем беда. Сколько хвост ни прячь, сколько перья ни выдергивай — совозмей он. А раз так…

Куйгорож кинул в корзину последний гриб, накрыл лопухами и бросился назад. Он представил, как, перекувыркнувшись перед Варей, обратится в огонь, испепелит корзину и скажет: «Вот тебе грибная жаревка на ужин!» А там уж — будь что будет. Пусть отправляет его обратно в совиное яйцо, в небытие, вековой сон. Это лучше, чем раз за разом тянуться к людям и постоянно слышать, как его одергивают и ставят на место. Трямка он. Слуга. А с мнением слуги не считаются. Вот и пусть поторгуется с Вардой без его советов, пусть обожжется. Останется Серега, пьянь эта, хряком — поделом и ему, и хозяйке! Варя пускай потом себя корит, локти кусает!

Куйгорож бежал, и лес перед его глазами подергивался багровым маревом. Красно-коричневым отливала трава, кровавыми потеками виделась смола на соснах, венозно-черным блестели перья вспугнутой вороны. Все это было, много раз было. Человеческие лица — мужские и женские, молодые и старые, жестокие, мягкие, алчные, щедрые, глупые, мудрые — завертелись хороводом вокруг совозмея. Он упал на землю, отбросил корзину и уткнулся лбом в мягкий мох, зажмурился. Но и под сомкнутые веки просочился багровый туман, защипал так, что потекли слезы — соль, горечь и железо осели на губах. Куйгорож приподнялся, встал на колени, вытер ладонями мокрое лицо, через боль открыл глаза и закричал от увиденного: по пальцам струилась кровь. В ушах зазвенело, и в голову бурной рекой хлынули голоса — требующие, приказывающие, молящие о пощаде, унижающие и унижающиеся, мужские и женские, молодые и старые…

— Куйгоро-о-ож!.. — жалобно, как-то по-старушечьи, протянул один из них. Тоненько, едва слышно, но все же заглушил гул реки, возвысился над всеми остальными: — Куйгоро-о-ож! — отчаянно заплакал, затосковал. — Вернись!