Случилось нечто невиданное

— О чем идет речь? — осведомился Феликс Петрович.

— Да вот об этом, — помахал исписанным листом Матусевич.

— Нашему министру графу Нессельроде пришла в голову славная мысль: писать документы на русском языке. Интересно, как он себе это представляет, — вздохнул Бутенев, первый помощник Антона Антоновича. — Дипломатические документы на русском языке! Антон Антонович считает, что вы можете справиться с этим. Откровенно говоря, я несколько сомневаюсь.

— Не стоит сомневаться. Позвольте мне подключить к этому делу и поэта Муравьева.

— Я не слышал о таком поэте, но будь по-вашему. Только смотрите, чтобы этот документ не был составлен в стихотворной форме.

Матусевич передал лист Феликсу. Бедный граф, он долго потел над ним.

— Я решил, что коли не получается у меня написать по-русски, то составлю-ка я его на французском, — описывал он свои страдания, — и потом переведу на русский. И ничего не получилось! Сдается мне, что наш русский язык недостаточно разработан. Или, по крайней мере, не приспособлен к ведению дипломатической корреспонденции, — продолжал Матусевич. — Не соответствует он духу дипломатии.

— А я думаю, что это наша дипломатия не соответствует русскому духу, — усмехнулся Феликс Петрович. Он с трудом удержался, чтобы не сказать: читайте, господа, Пушкина.

— Ну и ладно, идите, юноша, — сказал Бутенев, — и пусть вам удастся наладить дипломатию в русском духе.

От дипломатической канцелярии Феликс Петрович в приподнятом настроении отправился в сторону походной кухни главной штаб-квартиры. Вскоре же, взволнованный и возбужденный, он поспешил «домой». Там Муравьев хозяйничал со всем пылом. Походный стол, поставленный посредине палатки, он застелил белыми писчими листами. Ничего, что те предназначались для донесений и докладов.

— Андрюша, — закричал уже на подходе Феликс Петрович, — слушай, оказывается, начальник кухни — отец моего соученика по лицею. Он принял меня как родного сына. Сейчас же зови Ивана.

Пока Феликс инструктировал казака, куда идти, к кому обратиться, что сказать и все такое прочее, Муравьев складывал в вещмешок котелки и фляжки. Хитрый старик слушал внимательно. Из того, что прибудет на стол их благородий, и ему, несомненно, перепадет — барчуки были добрыми. Получив наставления, Иван Ильин отправился в наступающих сумерках походкой лисицы, шмыгнувшей на лов к сельским курятникам.

Феликс Петрович устало растянулся на постели, в кармане зашуршал злополучный документ.

— Как ты думаешь, Андрюша, можно ли дипломатический документ написать на русском языке?

— Почему же нет! — удивился Муравьев.

— Тогда нам предстоит небольшая работа, но сперва поужинаем. Значит, ты уверен, что мы сможем написать вот это на русском языке, — и он протянул приятелю помятый лист.

В палатку влез казак с победным выражением. Вещмешок его заметно потяжелел. Феликс Петрович вытащил из него одну фляжку и отпил из нее.

— Чистокровное токайское — торжественно объявил он. — Такое пьют боги и мы, их любимцы.

От котелка доносился упоительный дух бифштексов с луковой подливкой.

— Ну что ж… на войне не так уж плохо, — сказал Муравьев, очарованный видом и духом бифштексов.

В этот приятный момент в палатку явился нежданный гость.

— Господа, я с трудом вас нашел, — проговорил вошедший штабной офицер. — Премного сожалею, но вас вызывают в штаб, — обратился он к Феликсу Петровичу. — Необходимо допросить двух пленных. Но я сомневаюсь, чтобы они были шпионами.

Пленниками были два старика в изношенной чиненой одежде с грязными чалмами на головах. Вид у них был вполне безобидный. Тупое выражение лиц делало их похожими на покорных овец. У Феликса Петровича они пробудили сочувствие. Начался разговор. Один сказался брадобреем, другой — бродячим торговцем табака. Никто в штабе не верил их словам. Феликса Петровича предупредили, чтобы он не заблуждался их видом, а досконально допросил, так как их показаний ожидал сам главнокомандующий.

Какое-то внутреннее чувство подсказывало Феликсу Петровичу, что пленники говорят правду, но как это доказать? Он был уверен, что имеет дело с бедняками. Бродячий торговец плакался, что продажи шли худо, что сам он был вынужден набивать табак в трубки клиентов. У брадобрея дела были не лучше. В Фалчи мужчины стриглись и брились редко. От смиренных старцев несло прелостью. Что ж, бифштексы все равно остыли, подумал Феликс, но хотя бы эти бедолаги не пропадут напрасно. Он вызвал большое удивление у офицеров, когда подал свою трубку торговцу и попросил набить ее табаком. Турок оживился, вышел из своего безразличного состояния и, быстро отвязав от пояса мешочек, с какой-то особенной гордостью поднес его под нос Феликса Петровича. Табак оказался первоклассным, ароматным. Старик взял трубку и принялся мастерски ее набивать. Штабной офицер, не говоря ничего, также вытащил свою трубку и протянул торговцу. Потом подошла очередь брадобрея. Феликс Петрович спросил, имеет ли он при себе бритву.

— Воин без оружия не воин, брадобрей без бритвы ничего не стоит, — ответил турок, показав пожелтевшие зубы.