Смерть Сталина. При чем здесь Брежнев?

Мы не зря уделили столь большое внимание этому свидетельству Н.С. Хрущева, поскольку оно нам еще потребуется при обосновании нашей версии о событиях ночи с 1-го на 2 марта 1953 года. Версия «костюма» была для нас своеобразной «нитью Ариадны», даже не нитью — ниточкой, а может всего лишь паутинкой, которая помогла нам распутать «клубок» невероятных и, по своей сути, противоречивых версий о последних днях жизни Иосифа Виссарионовича Сталина. Столь же важным для дальнейшего исследования является констатация врачами, при первичном осмотре больного, факта что «…было произвольное мочеиспускание (одежда промочена мочой)…». Как видим, по крайней мере, одно из наблюдений за состоянием больного вождя со стороны Хрущева не выдумано им. Напротив, именно эта пикантная подробность, якобы услышанная им от охранников, позволила ему оправдать, исходя из этических соображений, нежелание сторонников Сталина «беспокоить» его в столь двусмысленной ситуации, когда они, не заходя в «покои» Сталина, дружно разъехались по домам.

Заканчивая эту тему, приведем в качестве курьеза один из «узлов» этого «клубка», а именно — во что был одет Сталин, когда его обнаружили или увидели свидетели? По одной из вышеприведенных хрущевских версий-баек, Сталин был одет в форму генералиссимуса, здесь же Хрущев лично увидел вождя в костюме. Охранники его нашли в белой солдатской рубахе с завернутыми рукавами, а генерал Ряс-ной увидел Сталина, лежащим на полу в полосатой пижаме. А вот Рыбин утверждает, что Лозгачев застал Сталина на ковре в нижней рубахе и пижамных штанах. Если теперь сложить все эти «свидетельства» и как следует «одеть» Сталина, то получится: вождь был одет в белую солдатскую рубаху, поверх которой натянул на себя полосатую пижаму, а затем костюм, и после всего этого облачился в строгую форму генералиссимуса (которую, кстати, он никогда не носил). И после всего этого абсурда прикажете верить свидетельским показаниям очевидцев? Но ведь во что-то же был одет вождь, когда с ним случился удар? Как бы парадоксально это ни звучало, но ответ на этот вопрос дает ключ к разгадке тайны о смертельной болезни и самой смерти Сталина. Но пока вероятность того, что он был облачен в один из названных «прикидов», равна Va или 25 процентов.

Своеобразный интерес представляет фрагмент воспоминаний Н.С. Хрущева о заключительном этапе трехдневной борьбы врачей за жизнь Сталина, когда по звонку Маленкова он срочно прибыл на Ближнюю дачу Сталина и увидел, что Сталин находился в состоянии агонии: «…услышал звонок. Маленков: «Срочно приезжай, у Сталина произошло ухудшение. Выезжай срочно!»

Я сейчас же вызвал машину. Действительно, Сталин был в очень плохом состоянии. Приехали и другие. Все видели, что Сталин умирает. Медики сказали нам, что началась агония. Он перестал дышать. Стали делать ему искусственное дыхание. Появился какой-то огромный мужчина, начал его тискать, совершать манипуляции, чтобы вернуть дыхание. Мне, признаться, было очень жалко Сталина, как тот его терзал. И я сказал: «Послушайте, бросьте это, пожалуйста. Умер же человек. Чего вы хотите? К жизни его не вернуть». Он был мертв, но ведь больно смотреть, как его треплют. Ненужные манипуляции прекратили».

Однако, как мы узнаем немного позже, команду о прекращении искусственного массажа сердца Сталина дал не Хрущев, а Л.П. Берия, что и зафиксировала в своих материалах врач-реаниматор Г.Д. Чеснокова, которая с профессором В.А. Неговским поочередно как раз и осуществляли эту процедуру. Невольно возникает ощущение, что Хрущев сам иногда искренне верит в свои выдумки. Данный пример красноречиво об этом говорит. Спрашивается, зачем взрослому, умудренному жизненным опытом человеку сочинять подобные небылицы в столь трагический момент и по столь деликатному случаю? Похоже, что, когда Хрущев при надиктовке своих воспоминаний дошел до этого момента, его душили муки раскаяния за свой поступок по дискредитации Сталина, а тут еще рядом сын Сергей, обеспечивающий техническую сторону процесса записи. Он уже и до этого вынашивал мысль о раскаянии за свои грехи перед человеком, которому обязан всем, чего он достиг в своей карьере, и тут невольно вырвались именно эти слова, которые порядочный человек и должен был бы произнести в этой трагической ситуации. И в этот момент минутной расслабленности Хрущев почувствовал себя порядочным человеком и надиктовал именно эти слова. Он, конечно же, верил сам тому, что надиктовал.