Смерть Сталина. Все версии. И ещё одна

Поражает не только сталинское лицемерие и цинизм (предъявленное Молотову обвинение абсурдно), но и покорность, с которой очередная жертва выслушивает инкриминируемые ему преступления. Стыдливо прячут глаза члены ЦК, зная, что обвинение лживо: при созданной в Советском Союзе вертикали власти ни один руководитель не предпринимал ни одного шага без согласования со Сталиным.

Даже 22 июня 1941 года, когда началась война, ни один командующий фронтом, ни Генеральный штаб, ни один член Политбюро не отдал приказ начать боевые действия. Все ждали указания Сталина.

Лозунг «кристально честных» большевиков — все на одного, и каждый за себя — и на этот раз сработал безукоризненно. Предательство они оправдывали цинично: «Так надо для единства партии»…

Не мог Молотов без санкции Сталина предложить лидерам ЕАК отправить письмо в правительство СССР с просьбой о создании в Крыму еврейской автономной республики. Не мог многоопытный Молотов без разрешения Сталина активно участвовать в подготовке письма, из-за которого его обвинят в антипартийной деятельности. Однако прошло восемь с половиной лет, прежде чем Сталин публично обвинил его в совершении крупной политической ошибки.

Безропотная покорность поражает — никто не выступил в защиту Молотова и Микояна. Последуй команда, и стая набросится на них с требованием смертного приговора. Ужасающая эпоха. Диковинные люди. Большевики, одним словом.

Берия — единственный, кто не побоялся в доверительных беседах защитить Молотова, и, по воспоминаниям Микояна, подговаривал Маленкова и Хрущёва: «Надо защищать Молотова… Сталин с ним расправится, а он ещё нужен партии».

Берии, единственному из членов Политбюро, пытавшемуся организовать противодействие Сталину, с «лёгкой руки» Хрущёва, надолго приклеят ярлык монстра.

Удивительно, что после публичной порки на пленуме оба «героя» (у Молотова жена четвёртый год в тюрьме, у Микояна два сына на Лубянке) решили поехать к Сталину на дачу и «по-товарищески», как написал Микоян, поздравить его с днём рождения. Способны ли они на заговор? Да. Но только друг против друга.

1 декабря состоялось заседание Президиума ЦК КПСС. Вячеслав Малышев, заместитель председателя Совета министров СССР, слово в слово записал в свой рабочий дневник выступление Сталина:

«Любой еврей-националист — это агент американской разведки. Евреи-националисты считают, что их нацию спасли Соединённые Штаты. Они считают себя обязанными американцам. Среди врачей много евреев-националистов»[88].

Прозвучало то, что Сталин «вынашивал» несколько лет. Присутствующим стало ясно: слово «любой» означает неизбежность предстоящего коллективного наказания, аналогичного тому, которому были подвергнуты уже репрессированные народы. Ведь чёрточку в словосочетании «любой еврей-националист» легко превратить в тире, и тогда эта фраза приобретёт иной смысл: «любой еврей — националист».

За тридцатилетний период пребывания у власти Сталин создал уникальную систему. Каждое произнесенное им слово, где бы оно ни звучало, моментально приобретало силу закона, который облекался в постановления Политбюро и Совета министров. Юридическая система стала служанкой партии, которая, по Конституции 1936 года, являлась «руководящим ядром всех организаций трудящихся, как общественных, так и государственных».

Заявления Сталина было достаточно, чтобы при получении соответствующей команды каждого советского еврея объявили националистом, агентом иностранной разведки и по существовавшим в стране законам подвергли репрессиям. А тех, у кого имеются еврейские родственники, если они от них не откажутся, записать в сообщники сионистов со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Ганс Глобке, официальный комментатор расовых законов в гитлеровской Германии, в эти дни плакал бы от умиления.

Рюмин. Головокружительный взлёт

Головокружительному взлёту — а за три месяца Рюмину удалось пройти путь от подполковника МГБ до заместителя министра госбезопасности по следственной части (на эту должность он был назначен 20 октября 1951 года) — он обязан нерешительности Абакумова. Генерал-полковник попал в сложнейшую ситуацию. Сталин требовал от него ускорить следствие по делу Еврейского антифашистского комитета, развивавшегося, по его мнению, медленно и не в том направлении, а Абакумов осторожничал, понимая, что его подталкивают к конфронтации с Молотовым, бывшим главой советского правительства и пока ещё членом Политбюро (напомним, жена Молотова проходила по делу ЕАК).