Собрание произведений в 3 томах. Том 2: Проза

В тридцать седьмом году Старика посадили. Обвиняли в покушении на вождя и шпионаже в пользу Бразилии — он ведь умел говорить по-португальски. Покушение он отверг, а шпионаж признал и получил десять лет лагерей. «Нельзя было все отрицать, — объяснял Иван Алексеевич. — Впрочем, можно было и просчитаться. Тогда — расстрел». По завершении срока ему намотали еще четыре года за какую-то полнейшую чушь. Из его историй о заключении заслуживает внимания та, где трупами умерших обкладывали снаружи стены барака в морозное время.

В пятьдесят шестом году Ивану Алексеевичу позволили вернуться в Петербург. Он занялся переводами, участвовал в постановке оперы Монтеверди «Поппея» в Эрмитажном театре. Литературный вкус его был изыскан и безупречен, но любил он больше всего сцены ампутации, как то в «Белом бушлате» Мелвилла.

В свой день рожденья, когда ему стукнуло шестьдесят, Иван Алексеевич надел на голову скверный венок из бумажных цветов неопределенно пунцовой окраски и выглядел в нем с омерзительной прелестью.

Об Ираклии

К лицам, описанным Вагиновым в «Козлиной песни», принадлежал, между прочим, Ираклий Андроников. Его имя иногда упоминается в стихах обэриутов, например, у Заболоцкого (поэма «Время»):

Ираклий был лесной солдат,Имел ружья огромную тетерю…

и

Ираклий говорил, изображаяСобой могучую фигуру:«Я женщин с детства обожаю…»

После войны его иногда выпускали говорить по радио с манерными интонациями в подражанье Соллертинскому и другим выдающимся личностям. Сохранилось стихотворение о нем:

Послышался голос Ираклия:«Скажите, друзья, не дурак ли я?»И ответили хором друзья:«Этот факт отрицать нельзя!»

Не помню, читал я его или слышал. Думаю, что Татьяна Никольская должна знать об этом и больше, и лучше.

Удушающий дух

В Вене, в парке Бельведер, есть аллея сфинксов. Наружность их описана в сонете Алексея Хвостенко:

О лев! Твой взор был темен и глубокКак скрип крыла по воздуху ночномуДевичья грудь вздымалась по-иномуКогда смотрел я в глаз твоих потокЗачем остыл и не бурлит востокКакому умыслу он уподоблен злому?Зверь-камень мертв, но дева-лев живомуПодвластна времени. Я слышать его могОно лилось и наполняло глинуДуши моей твоим, о лев, огнемКрылатой влагой дева пела в немГимн радости прохлады бедуинуДвижения, а тела водоемИзображал пленительную спину

Конечно, Зигмунд Фрейд, мальчиком гуляя по улицам Вены, должен был видеть этих полногрудых чудищ. Так не между ли их лап скрыты корни учения о Эдипе, раскрывшем суть загадки, которую Сфинкс ему задала?

Три поэтических сосуда

КУВШИН

У АйгиДве ноги —

сказал поэт Всеволод Некрасов.

Геннадий Айги, кстати тоже поэт, кроме всего прочего, перевел на родной чувашский язык стихи Бодлера.

Это было в Москве, в конце шестидесятых годов. Олег Прокофьев, сын композитора и сам художник и поэт, и жена его искусствоведша Камилла Грэй принимали большое общество, в том числе Айги. К ночи все разошлись, остались лишь близкие друзья. И тут, откинувшись в кресле и слегка прикрыв лоб рукою, усталая Камилла произносит:

— А он милый… Этот ГАИ…

— Что за ГАИ? — спрашивает кто-то в ужасе: мало ли, сошла с ума чужеземная женщина.

— Ну, ГАИ… Который по национальности кувшин…

ГРАФИН

В послании Алеше в Салехард среди иных, стремящихся в сторону юга, упомянут Гарик Суперфин:

И даже тот, кто более чем финн,Туда влачит судьбы своей графин.

Как раз тогда Гарика сажали за инакомыслие. Графин же в нашем словоупотреблении близок к кувшину или к арабо-тюркскому «зиндану», то есть опять-таки к затыкаемому сосуду или к каталажке. Об этом, собственно, здесь и говорится.

Иное дело графин в известном рецепте:

Возьми:Урины семь галлонов,Талант дерьма, графин лимонов…

Тут графин выступает как мужской род от графини.

ЗИНДАН

Свою «Эпиталаму Геннадию Снегиреву» Алеша Хвостенко сочинил, будучи посажен в зиндан города Джамбай. Они приехали туда с Иваном Тимашевым, по прозвищу Ванька Бог, и вступили в противоречия с местной властью. А Снегирев действительно собирался жениться на какой-то невинной девице. Всем обитателям зиндана песня очень понравилась.

Я послал Алеше несколько строк о Ефиме Славинском, о его судьбе: