Сочинения Державина

Ту же мысль находим мы во многих стихотворениях Державина; но с особенною резкостью высказалась она в оде «К первому соседу», одном из лучших произведений Державина.

Кого роскошными пирами,На влажных невских островах,Между тенистыми древами,На мураве и на цветах,В шатрах персидских, златошвенных,Из глин китайских драгоценных,Из венских чистых хрусталей,Кого столь славно угощаешьИ для кого ты расточаешьСокровища казны твоей?Гремит музыка; слышны хорыВкруг лакомых твоих столов,Сластей и ананасов горы,И множество других плодовПрельщают чувства и питают;Младые девы угощают,Подносят вина чередой —И алиатико с шампанским,И пиво русское с британским,И мозель с зельтерской водой.В вертепе мраморном, прохладном,В котором льется водоскат,На ложе роз благоуханном,Средь неги, лени и отрад,Любовью распаленный страстной,С младой, веселою, прекраснойИ с нежной нимфой ты сидишь:Она поет, – ты страстью таешь,То с ней в весельи утопаешь,То, утомлен весельем, спишь.

Сколько в этих стихах одушевления и восторга, свидетельствующих о личном взгляде поэта на пиршественную жизнь такого рода! В этом виден дух русского XVIII века, когда великолепие, роскошь, прохлады, пиры, казалось, составляли цель и разгадку жизни. Со всеми своими благоразумными толками об «умеренности» Державин невольно, может быть, часто бессознательно, вдохновляется восторгом при изображении картин такой жизни, – и в этих картинах гораздо больше искренности и задушевности, чем в его философских и нравственных одах. Видно, что в первых говорит душа и сердце; а во вторых – резонерствующий холодный рассудок. И это очень естественно: поэт только тогда и искренен, а следовательно только тогда и вдохновенен, когда выражает непосредственно присущие душе его убеждения, корень которых растет в почве исторической общественности его времени. Но, как мы заметили прежде, – пиршественная жизнь была только одною стороною того времени: на другой его стороне вы всегда увидите грустное чувство от мысли, что нельзя же век пировать, что переворот колеса фортуны или беспощадная смерть положат же, рано или поздно, конец этой прекрасной жизни. И потому остальная половина этой прекрасной оды растворена грустным чувством, которое, однакоже, не только не вредит внутреннему единству оды, но в себе-то именно и заключает его причину, ибо оно, это грустное чувство, является необходимым следствием того весело восторженного праздничного чувства, которое высказалось в первой половине оды.