Сон великого хана. Последние дни Перми Великой

   -- Славят твои подвиги, хан великий, -- отвечал начальник охранной стражи, происходивший из рода грузинских князей, но принявший магометанство при вступлении на службу к Тамерлану. -- Эмиры, князья, воеводы невольницами прекрасными услаждаются, вино, пиво пьют, "Фатенамей-Кипчак" ["Фатенамей-Кипчак" в переводе означает: "Торжество кипчакское". Это была монгольская песня, сложенная по поводу победы Тимура над Тохтамышем за четыре года до описываемых событий. (Примеч. авт.)] поют, а воины мясо едят, кумысом запивают да твое великое имя прославляют! Нигде не слышно слова супротивного, поносящего твою честь ханскую!..

   По лицу хана Тимура мелькала презрительная улыбка.

   -- Не родился еще такой человек на свете, который бы осмелился ныне явно на меня восставать! Тайно, ведаю я, многие бы рады были погубить меня, но явно... О, Аллах! О, пророк Магомет! Кто дерзнет восставать на владыку мира, перед которым трепещут народы?!

   Князь Бартом с благоговением внимал словам властелина, удостоившего его милостивым разговором, и восклицал в почтительном восторге:

   -- О, пресветлейший, высочайший хан! Слава твоя гремит по всей вселенной! Многие царства мира у ног твоих! Кто осмелится восставать на тебя, великого и мощного?.. Ты -- Бог земной! На тебя ли возноситься дерзкою мыслью кому-либо из ничтожных смертных?!

   -- Ты льстишь мне, Бартом, -- снисходительно улыбался Тимур, -- но лесть от чистого сердца не порок. Сердце твое открыто для меня, и я всегда награждаю тебя по заслугам твоим.

   -- Готов умереть за тебя, хан пресветлейший! -- ударял себя кулаком в грудь Бартом, отличавшийся большой горячностью в проявлении своих чувств, и на коленях выползал из шатра, забывая в такие минуты, что он грузинский князь и по происхождению не ниже "владыки мира", ведущего свой род от одного незначительного князька в империи чагатайских монголов.

   А хан Тимур, упоенный своим величием, оставался в непринужденной позе на драгоценных коврах, устилавших землю в его шатре, и погрузился в глубокие думы...

   На берегу тихоструйного Дона, по взятии города Ельца, Тамерлан стоял уже более недели, не отдавая приказа выступать далее, и приближенные ума не могли приложить, что заставляет великого полководца бездействовать, когда следовало бы быстро и решительно идти в глубину Руси, если намерение воевать руссов не было оставлено им.

   -- Что сталось с великим ханом? -- удивлялись князья и эмиры, втихомолку рассуждая о делах грозного завоевателя. -- Почему он вперед не идет? Неужели испугался он лесов да болот русских, что путь нам преграждают? Да нет, не может того быть. Раньше мы гораздо труднейшие места проходили. Что-то другое тут...

   -- А на Руси, говорят, немного войска наготове есть, -- добавляли другие, осведомленные об этом от елецких пленников, которые после допроса были тотчас же умерщвлены. -- Скорее бы нагрянуть туда. Прошли бы из конца в конец страну сию, города бы взяли, князей бы полонили да с добычей домой бы ушли. А здесь ради чего даром стоять?

   -- На все воля хана пресветлого! -- вздыхали воинственные монголы и покорялись своей участи, терпеливо ожидая той минуты, когда встряхнется задремавший исполин и прикажет идти вперед.

   А хан Тимур все медлил и медлил. Целыми днями полулежал он на пышных коврах, расшитых живописными узорами, и предавался отдыху и думал.

   О чем же думал сагеб-керем -- владыка мира?

   О, думы его были всеобъемлющи!

   Могучий, прославленный завоеватель, из ничтожества поднявшийся на недосягаемую высоту, покоривший двадцать шесть держав в трех частях света, он не находит себе равного среди земных царей, считая их ничем перед собою.

   Кто равен ему, властителю вселенной?!