Социология: Левиафан и дитя

Все начинается с социума. Младенец (мозг) издает свой первый вопль, вывалившись из лона солипсизма в социум. Отныне он – один из многих. Но новорожденный мозг этого еще не знает. Он не знает, что родился в какой-то стране, в каком-то городе, с каким-то цветом кожи, полом и национальностью. Он не знает, что у него есть родители. Он даже не знает, что у него есть тело. Эти путы свяжут в нем ангела и зверя позже. А пока он – бог, творец собственной Вселенной, в которой есть только он сам. Жизнь низведет его с этого престола, оставив в нем ностальгическую «волю к власти» от тех времен, когда он был всем и все было им. Вселенная принадлежала ему. Ее единственным законом была воля младенца. И криком выражал он свое недовольство. Он был той самой ницшеанской «белокурой бестией» в колыбели солипсизма. Не будет преувеличением сказать, что сверхчеловек Ницше – это дитя. Может быть, человек и произошел от обезьяны, но формируется он из новорожденного сверхчеловека, лишенного всякой нравственности, не ведающего животного страха и не питающего почтения к святыням.

Мозг – нейросолипсист. Он хочет вернуть себе власть над Вселенной, которая была безжалостно отобрана у него в детстве, когда ему открылись размеры этого мира и его собственная ничтожность в нем. С этой утратой он вынужден жить. Социум с выстроенной над ним иерархической структурой предоставляет ему компенсационные возможности. О притягательности власти в истории было сказано много. Г. Киссинджер характеризовал ее как «самое сильное возбуждающее средство», Д. Оруэлл утверждал, что «цель власти – сама власть». Власть – это дофаминовый нейрокомфорт. Перефразируя Оруэлла, можно сказать, что цель наркомании – сама наркомания. Действительно, разве в употреблении наркотиков есть еще какой-то смысл? Пожалуй, наиболее известный афоризм в области «филократии» приписывают Дж. Актону: «Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно». Алкоголь и наркотики развращают всех, кто к ним приобщился.

Чем власть развращает мозг? Тем, что возвращает его в лоно солипсизма, где «есть только я, все остальные – подделки» (Ходасевич). Абсолютная власть делает человека великовозрастным младенцем. Нравственность, как мы уже говорили, имеет смысл лишь в отношении к отчужденному существу, и возникает она как компромисс между разными волями. Ребенок даже не понимает смысл слова «воровство», он просто берет то, что ему понравилось, ведь этот мир – его собственность. Разве одного его желания владеть вещью недостаточно? Собственно, мир именно потому и оказывается психогенным местом для мозга, что в нем оказывается слишком много людей, с которыми приходится считаться. «Ад - это другие» (Сартр).

Возвращаясь к социальным орбиталям, по которым движется человек, можно утверждать, что его патриотический выбор всегда совершается в пользу той орбитали, на которой его мозг ожидает получить наибольший нейрокомфорт. Династии служат фамильному патриотизму, но истории монарших семей полны и кровавых конфликтов: отцы обезглавливали сыновей, жены травили мужей. Вопрос лишь в том, какую орбиталь мозг счел более предпочтительной для себя. Для монаха, принявшего схиму, монастырь может оказаться более нейрокомфортным местом, чем дворец.

V. Власть vs Бог

Давно замечено, что тираны и диктаторы отличаются детской капризностью. Их наивное своеволие поражало и поражает приближенных. Еще одним сопутствующим им качеством являются одиночество и недоверчивость. Одиночество – это расплата за младенческий солипсизм того, кто хочет быть в мире единственным, а недоверчивость – состояние повзрослевшего младенца, который понял, что мир его не любит, и он ничего не может с этим поделать. Людей можно подчинить себе, запугать их до дрожжи, но нельзя заставить их любить себя. Осознание своей ничтожности перед миром и временем есть путь в безумие. Оно столь невыносимо для мозга, что эту дорогу никто не проходит до конца, прячась в какой-нибудь нише солипсизма вроде семьи, религии или народа.

Правителю же хочется, чтобы им дорожили в соответствии с ростом значимости звеньев в иерархии власти. Сколь показательна и забавна фраза Луи-Филиппа I, который, уезжая в изгнание в 1848 г., говорил: «Бедные мои подданные! Они погибнут без меня!». В мире не было и никогда не будет правителя, который желал бы зла своему народу (разве что при психических патологиях как у Нерона или Павла), ведь для него патриотизм и солипсизм становятся одним и тем же, выражая его любовь к самому себе. Поэтому, кстати сказать, ни один правитель не может быть оправдан любовью к народу. Короля делает свита. Никто не мечтает спилить сук, на котором сидит.