Советский граф Алексей Толстой

«Казалось, все точно чувствовали, как в этот день совершается нечто большее, чем свержение старого строя, больше, чем революция, – в этот день наступал новый век. И мы первые вошли в него.

Это чувствовалось без слов – слова в этот день казались пошлыми: наступал новый век последнего освобождения, совершенной свободы, когда не только земля и небо станут равны для всех, но сама душа человеческая выйдет, наконец, на волю из всех своих темных, затхлых застенков.

В этот день, казалось, мы осуществили новые формы жизни. Мы не будем провозглашать равенства, свободы и любви, мы их достигнем…

Первого марта, я помню, у всех был только один страх – как бы не произошла неуместная жестокость, не пролилась кровь…

И вот в эти дни странно думать, что нужно идти убивать, когда мы готовы всем протянуть объятия. Жестокое испытание: во имя последней свободы поднять меч.

Грядущая свобода должна уничтожить войну навсегда. Но, чтобы была у нас эта свобода, нужно эту войну довести до конца, потому что тень уходящего злого века еще покрывает больше половины земли.

Мы не хотим ничьих страданий, ничьего ущерба, ничьей гибели, никаких насилий. Но судьба в эти дни поставила нас над бездной. Германская империя готова раздавить нас в то время, когда наше сердце взяло верх над злобой. И если мы не сможем остановить эту, теперь для нас варварскую, силу, мы погибли совсем, навсегда. Мы перестанем быть русскими людьми, превратимся в удобрение…

В нас должен проснуться высокий гнев к тем, кто посягает на нашу сущность. Сейчас, пока, мы должны строить наше государство под пушечные выстрелы, другого выхода нет».

Мы видим: А. Н. Толстой не понимал, что «строить наше государство» (а главное, построить его) можно только в условиях мира. Этого тогда полностью не осознавал и В. Д. Набоков (один из лидеров партии кадетов, член Временного правительства первого состава). Но позднее, в опубликованных в 1921 году воспоминаниях, он написал: