Советский граф Алексей Толстой

К сожалению, не всё, выходящее из-под пера А. Н. Толстого, было такого же высокого художественного уровня, как роман «Пётр I». Порой писатель позволял себе послабление, не требовал от себя безупречности письма. «Послабление» вызывалось двумя причинами – меркантильной и политической (нередко они были взаимосвязаны). На эту особенность личности А. Н. Толстого указал Е. И. Замятин в письме к И. Е. Куниной-Александер от 15 декабря 1936 года:

«Вот кому “живется весело, вольготно на Руси” – Толстому! Циник, политический бесстыдник – он плавает как рыба в воде. Отложил сейчас окончание своего “Петра”, чтобы написать другой, более “актуальный” роман “Оборона Царицына” – которой, как известно, руководил Сталин. Всё ясно».

Видел эту особенность писателя и Горький. Он в мягкой форме указал А. Н. Толстому на его недостаток, желая поставить его на путь истинный, написал ему 1 июня 1932 года:

«Мне кажется, что Вам мешает взойти на высоту, достойную Вашего таланта, Ваш анархизм – качество тоже эмоционального порядка. Вам, на мой взгляд, очень немного нужно усилий для того, чтоб несколько взнуздать это буйственное качество, гармонизировать его с Вашим умом и воображением. Простите меня, тезка, за эти слова и не принимайте их как “поучение”, я очень далек от желания “учить” Вас, но я много о Вас думаю, мне кажется, что – понимаю Вас и – очень хочу видеть Толстого Алексея там, где ему следует быть и где он в силах быть, вполне в силах».

Заметим, людей идеальных не бывает, писателя надо оценивать по вершинам его творчества, а не по провалам. Именно так поступал И. А. Бунин. Прочитав в июле 1935 года первые две книги «Петра I», он пришел в восторг и послал автору открытку следующего содержания:

«Алёшка,

хоть ты и сволочь, мать твою…, но талантливый писатель. Продолжай в том же духе.

Ив. Бунин».

13 сентября 1932 года

Об этом инциденте, случившемся в начале мая 1934 года, начнем рассказ издалека.

Шел сентябрь 1932 года. А. Н. Толстой приехал по делам в Москву, остановился, как обычно, у своего друга Н. М. Радина.

Художник В. А. Милашевский вспоминал:

«– Ба! Позвольте! Позвольте… Андрей Белый! Кто же смог его так нарисовать? Кто из художников смог ухватить всю его “бесноватинку”, всё его “ведьмовство”! Уловить, учуять… И главное – остро выразить всё это… невесомое… хотя и ощутимое, но ведь никогда и никем не передаваемое, лежащее как бы за пределами пластики! Я хочу познакомиться с ним! Позировать ему, наконец! Как его фамилия?

– Милашевский, – сказал Николай Васильевич Ильин, в кабинете которого происходил этот разговор.

– Никогда, ни разу не слышал о таком художнике…

– И тем не менее такой художник есть! – говорит Ильин.

– Черт возьми! От этого рисунка исходит какой-то электрический ток! И этот художник никому не известен?! Хм… да! Однако!..

Алексей Толстой продолжал держать рисунок в своих руках, точно желая распознать “секрет” его выразительности!»

В. А. Милашевский, присутствовавший при этом разговоре, и писатель познакомились. Договорились о портрете. Работать решили начать, не откладывая в долгий ящик. Этот день, день сеанса, ставший днем ссоры двух выдающихся советских литераторов, В. А. Милашевский подробно описал в своих мемуарах. Вот его рассказ: