Справедливый приговор. Дела убийц, злодеев и праведников самого знаменитого адвоката России

Для обвинения в таком страшном преступлении прокурору достаточно, что он не может отыскать другой цели для убийства, совершенно достаточно, что несколько сотен или тысяч рублей при описи судебного пристава и при допросе судебного следователя не представлено было Гр. Н. Лебедевым, достаточно, что Гр. Н. Лебедев ходил когда-то с Филипповым и Ивановым в трактир, пил там чай и о чем-то говорил, что судебному следователю неизвестно.

Правда, Филиппов человек очень опасный. Удивительно, как это еще до сих пор г. Егорьевск стоит на месте. В Губернском Правлении про Филиппова идет дело, что он словом или действием оскорбил полицейского чиновника. Но я полагаю, что это не такое еще доказательство нравственной распущенности Филиппова, чтобы идти за прокурором и говорить, что это человек погибший.

Затем, говорят — он пьянствует и буянит. Но это выражение — пьянствует и буянит, заимствованное из свидетельского показания Радугина, должно быть сокращено ввиду его разъяснения здесь. Радугин говорит, что Филиппов не пьяница, но иногда его прошибает, иногда он позволяет себе выпить и, когда пьян, буянит, — это две вещи разные.

Затем, если этот буян способен был на то, чтобы сосватать Гр, Н. Лебедеву такое дело, как отцеубийство, найти такие руки, то, нет никакого сомнения, он извлек бы для себя из этого выгоду.

Между тем, этот вопрос совершенно не обследован. Прокурору достаточно, что кто-то проговорился, что этот человек — буян и пьяница, что он оскорбил полицейского чиновника, чтобы нарисовать облик ужасного злодея. Однако можно полицейских чиновников обижать с утра до вечера, можно за это вечно сидеть в тюрьме, но отсюда еще далеко до гнуснейшего преступления.

Этот вывод обвинительной власти объясняется тем, что прокурор, вероятно, не видит разницы между оскорблением полицейского чиновника и таким преступлением, за которое и в гробу человеческая совесть не получит успокоения.

По этим данным я утверждаю, что Гр. Н. Лебедев ничем не изобличается в том, что жизнью своей в г. Егорьевске доведенный до отчаяния, до невозможности выждать естественной смерти старика отца, он решился найти людей, которых подкупил выгодами или обещаниями совершить в его интересах гнуснейшее преступление. Я утверждаю, что между ним и харьковским делом не было никакой связи и нет ни юридических, ни нравственных данных для обвинения, которого не существует, а существует только одно предположение, самое странное, за которое уничтожить человеческую жизнь и взводить на человека обвинение в том, что он страшный преступник, не приходится.

Переходя к Князеву, я только еще минуты на 2 остановлю ваше внимание на том предмете, о котором сию минуту говорил.

Защищая Лебедева, я отправлялся от положения, что я не поднимаю вопроса, виноват ли Князев или Иванов, или нет, но не мог не заметить следующего: прокурорский надзор особенно останавливается на мысли, что убийство это было бы полезно Лебедеву.

В каком смысле?

От человека скупого, скряги, который замки берег как следует, имущество перешло бы к человеку тароватому, не скупому, слабому.

С точки зрения отыскивания цели, я думаю, не помешало бы прокурору, если бы он предположил таким образом: Лебедев убит с целью сделать его сундуки легко отворимыми, с целью сделать его имущество не таким крепким, с целью поживиться этим имуществом. Просто могли найтись люди, которые не имели доступа к старику, но хорошо знали, что изменись наследник, будь помягче человек, — и тогда замки скрипеть не станут, тогда многое, что лежит в этих сундуках, будет легко переходить к ним благодаря тому, что новый хозяин будет человеком слабым, доступным, которого можно держать в руках…

Закончив, таким образом, слово мое о Лебедеве, я обращаю внимание ваше на то, что при изучении Лебедева в смысле разрешения вопроса, мог ли он быть главой, душой этого отцеубийства, я останавливался главным образом на таких фактах, которые рисовали домашнюю жизнь Лебедевых, отношения отца к сыну, общественное положение сына и мнение о нем города.

Мне могут сказать, что я, таким образом, вращался в области пустых вопросов, что у меня не было почвы под ногами, что при изучении дела нужно останавливаться на реальных фактах.

При изучении человека и при суждении о человеке, способен ли он к такому-то делу вообще или к данному в особенности, думаю, что следует держаться точки зрения, к которой я ближе стою. Нравственным уликам нужно давать предпочтение перед вещественными. Нравственная улика при изучении характера человека ближе разрешает вопрос. У всех людей есть по 2 руб., у всех по 5 пальцев, которые могут сжаться в кулак и схватить нож; но из этого не следует, чтобы всякая здоровая рука могла наносить удары; наносит удары только рука, привешенная к такому телу, внутри которого живет дух развращенный, который не знает удержу перед всякими страстями и всякими соблазнами.