Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть I: 1878 – лето 1907 года

Эмигрантская версия о чистке архивов не лишена абсурдности и явно придумана людьми без малейшего опыта административной или государственной службы. Ведь для осуществления такой акции пришлось бы задействовать целую команду исполнителей, стало быть, посвятить их в зловещие личные тайны вождя – они же должны знать, что искать! Сложно себе представить советского диктатора в апогее власти, поручающего кому бы то ни было найти и изъять документы о своем сотрудничестве с охранкой. Кому он мог дать такое деликатное задание, кому из подчиненных мнительный, хитрый Сталин дал бы такой компрометирующий материал на самого себя? Неужто умному и коварному Лаврентию Берии, которому поручил архивные изыскания по истории партийных организаций Закавказья? (Кстати, одно это доказывает, что Сталин не чувствовал за собой лично никакого «темного прошлого», которое нужно надежно прятать.) А Берия бы не сам отправился в архивы и, конечно же, не мог самостоятельно обнаружить нужные документы среди тысяч единиц хранения. В поиске компрометирующих Сталина документов должна была бы участвовать целая команда проверенных работников органов госбезопасности и помогающих им архивариусов. Разве осторожный, подозрительный диктатор мог бы устроить такое собственными руками? Даже если бы он предполагал, что в недрах архивных папок может найтись нечто бросающее на него тень, любой сколько-нибудь расчетливый правитель (а Сталин, несомненно, таким был) предпочел бы просто максимально ограничить доступ любопытствующих к этим папкам и стеллажам и не стал бы делать их содержимое достоянием всей иерархии НКВД.

Таким образом, мнение об изъятии из архивов компрометирующих Сталина документов является далеким от действительности порождением богатой околосталинской мифологии[66]

.

Документацию Департамента полиции, как ни странно, можно назвать самым взвешенным и если не объективным, то хотя бы свободным от явного идеологического противостояния и политической подтасовки из существующих источников о Джугашвили-революционере. Исследователь, обращающийся к ней после листовок, статей и воспоминаний большевиков и меньшевиков, не сможет не заметить разницы языка и стилистики. В отличие от сподвижников и противников Сталина из революционного лагеря чины полиции не имели никакой надобности в ведении политизированной идейной полемики. Демагогической риторике революционеров противостоял не безликий суконный канцелярит, как можно было бы ожидать, но вполне живой и, как правило, грамотный язык жандармских офицеров. Они не прибегали вовсе ни к какой риторике, излагали суть происходящего внятно, по существу. Впрочем, беспристрастными и точными свидетелями они, разумеется, также не являлись. Жандармские офицеры имели перед собой прагматичную задачу борьбы с революционными организациями и изучали противника.

Жандармские офицеры отправляли в Петербург очень дельные, превосходно написанные, обстоятельные донесения с описанием происшествий, анализом ситуации и положения подпольных партий. При небольшой штатной численности губернских жандармских управлений, охранных отделений и розыскных пунктов составление этих донесений, оформление на арестованных всех требуемых законодательством и ведомственными правилами бумаг поглощало львиную часть служебного времени офицера. Они сетовали на недостаток переводчиков с «туземных» языков и квалифицированных филеров. Полицейский аппарат по самой постановке своей деятельности не был готов к борьбе с массовым революционным движением – новому явлению, с которым пришлось столкнуться властям на рубеже XIX и XX вв.

Естественно, что, несмотря на обилие секретной агентуры, жандармы были не вполне осведомлены о положении дел в революционных комитетах. Не всегда донесения агентов были точны и достоверны, а жандармским офицерам зачастую требовалось приложить много усилий для выяснения личностей революционеров-нелегалов, скрывавшихся за часто менявшимися партийными кличками и фальшивыми паспортами. Усугублялось это медленным и слабым обменом сведениями между жандармскими учреждениями разных губерний, обмен информацией был до странности неспешным, хотя использовался телеграф: от побега революционера из ссылки до издания розыскного циркуляра проходили недели, если не месяцы. Это обстоятельство породило немало сомнений в связи с побегами Сталина, казавшимися подозрительно легкими.