Сталин и заговорщики сорок первого года. Поиск истины

На этом заседании обсуждались разные проблемы об увеличении выпуска боеприпасов и их размещении по военным округам. Очень резко были поставлены вопросы генералом армии Георгием Константиновичем Жуковым. Он говорил о необходимости существенной доработки мобилизационного плана по боеприпасам, имея в виду увеличение цифровых заданий…»

А мы всё считали «Фигаро» — театральным героем. Как видите, и среди военных встречаются подобные персонажи: Жуков — здесь, Жуков — там!

Это что же получается? Значит ли это, что Георгия Константиновича не было в Кремле, тем, ранним утром? Выходит так! Значит, его рассказ об утреннем совещании в Кремле — выдумка? И он, надо полагать, не звонил никакому Сталину?

Скорее надо задаться другим вопросом: «Был ли в тот момент наш Фигаро, тем, за кого он себя выдавал?» То есть, был ли Жуков, в то раннее утро при нападении Германии, в должности начальника Генерального штаба?

А кем же он был 22 июня? Терпение, уважаемый читатель, и вы скоро узнаете эту маленькую «тайну» Георгия Константиновича, которую он скрыл от своих читателей. Поэтому он так и усердствует, перекладывая всю ответственность за решения первого дня войны на товарища Сталина. В этом ему старается помочь, наш генерал-писатель В. Жухрай.

Чтобы Сталин не выглядел совсем уж, откровенным глупцов, с трудом, воспринимающим действительность, упомянутый выше писатель, настаивает на своей версии происходящего. Оказывается, Сталин, «вопреки строжайшему запрету врача» (?) все же поехал в Кремль. Хотя никакого запрета со стороны «профессора Преображенского» не было, тем не менее, вождь проявил явное легкомыслие по отношению к своему здоровью. Но, он был «тиран и деспот», к тому же, предавшим бога — большевиком, а таким людям, как понимаете, никто не указ. Я уже приводил стихотворные слова: «Гвозди бы делать из этих людей…». У Сталина и псевдоним соответствовал этому — стальной. Вот вождь и «приехал», понимаешь, с высокой температурой в Кремль на свой боевой пост. Этим, видимо и объясняется вся несуразность поведения данного «Сталина» в принятии политических решений. Более того, этот «Сталин» сам себе противоречит. Ночью предупредил профессора Преображенского, чтоб тот никому ни словом не обмолвился о его болезни, а сам «испытывая сильное недомогание», вдруг, явился в Кремль, нарушая, установленную им же, конспирацию. Читаем у В. Жухрая:

«Около 13 часов 22 июня 1941 года больной Сталин, у которого температура по-прежнему держалась за сорок (?), временами впадавший в полузабытье, все еще был в своем Кремлевском кабинете. Выступать по радио с обращением к советскому народу в таком состоянии он, понятно, не мог. Поэтому еще утром было принято решение, что в 12 часов 22 июня 1941 года с таким обращением к советскому народу выступит Молотов. Пересиливая недомогание, Сталин пытался решать ряд важнейших и неотложных вопросов, связанных с обороной страны…

Лишь вечером 22 июня 1941 года Сталин возвратился в Волынское. Каких сил потребовалось от него, чтобы выдержать прошедшую ночь и день, — никто никогда не узнает. Однако никто не догадался о подлинном состоянии Сталина. Даже проницательный Жуков».

Ну, Жукову простительно — он же не общался с профессором Преображенским, поэтому так и остался в неведении относительно состояния здоровья Сталина. Если бы знал, что Сталин «временами впадал в полузабытье», то может быть сам бы, и утвердил документ о Ставке? А то, взял бы, да, попросил бы товарища Тимошенко, как председателя, поставить подпись под документом? Чего церемониться, Сталин все равно же был в «полузабытье». Однако не побеспокоил своего боевого друга и соратника, переложив ответственность на простого члена Ставки, каким являлся Сталин.