Сталин против Гитлера: поэт против художника

Впрочем, от шока он оправился достаточно быстро. По крайней мере, вскоре был образован Государственный Комитет обороны, утвержден «Мобилизационный народнохозяйственный план III квартала 1941 года», принято решение о производстве «тридцатьчетверок» на Сормовском заводе, проведено совещание с авиаконструкторами, рассмотрены перспективы партизанского движения. Но, между нами говоря, очень похоже, что спокойствие и деловитость Сталина были лишь маской. Потому что кадровые перестановки на фронтах, сама система отношений с армейским командованием говорят о том, что Сталин был буквально в панике. Генеральские головы летели с плеч, звания и должности тасовались со скоростью карточной колоды в руках нервного игрока. Но что-что, а держать лицо «отец народов» умел. Как вспоминает его переводчик Валентин Бережков, «Сталин обладал способностью очаровывать собеседников. Он, несомненно, был большой актер и мог создать образ обаятельного, скромного, даже простецкого человека. В первые недели войны, когда казалось, что Советский Союз вот-вот рухнет, все высокопоставленные иностранные посетители были настроены весьма пессимистически. А уезжали они из Москвы в полной уверенности, что советский народ будет сражаться и в конечном счете победит. Но ведь положение у нас было действительно катастрофическое. Враг неотвратимо двигался на Восток. Чуть ли не каждую ночь приходилось прятаться в бомбоубежищах. Так что же побуждало Гопкинса, Гарримана, Бивербрука и других опытных и скептически настроенных политиков менять свою точку зрения? Только беседы со Сталиным. Несмотря на казавшуюся безнадежной ситуацию, он умел создать атмосферу непринужденности, спокойствия./…/Сталин блефовал, но, по счастью, оказался прав. Так же как и тогда, когда после посещения британским министром иностранных дел Антони Иденом подмосковного фронта во второй половине декабря 1941 года он заявил: «Русские были два раза в Берлине, будут и в третий раз.» Неисправимые сталинисты могут расценить такое пророчество как свидетельство прозорливости вождя. Но мне представляется, что он и тут играл роль оптимиста. В узком кругу он не раз в те дни признавался, что «потеряно все, что было завоевано Лениным», что не избежать катастрофы»[117].

Противник между тем продвигался все глубже в Россию. Правда, не в том темпе, который был запланирован германским Генеральным штабом. Это Сталина несколько успокаивало. А кроме того, позволяло мобилизовать все силы, постепенно выйти из того состояния хаоса, что царил в СССР в первые дни войны. Обстановка на фронтах не позволяла наносить контрудары, но хотя бы стала ясной, относительно управляемой, с понятными, ясно видимыми опасностями. И один из главных вопросов, которые должен был решить для себя Сталин, исходя из того, что доносила разведка, – оставлять ли Москву или выстраивать ее оборону. Эта мысль тревожила его, судя по всему, на протяжении всего лета и осени. По крайней мере, к ней он возвращался в разговорах с самыми разными людьми. Даже со своим шофером – А. Кривиченковым. Тот вспоминал: «В октябре 1941 года я вез на машине Сталина. Разговорились об обороне Москвы. Сталин и говорит: «Остаюсь с русским народом в Москве, будем стоять насмерть»»[118]. А вот свидетельство заместителя начальника ГУО КГБ Д. Шадрина: «Я по долгу службы стоял около членов Политбюро. Сталин тогда сказал: «Из Москвы я не поеду, никакого решения Политбюро я выполнять не буду о моей эвакуации в Куйбышев». Комендант же сталинской дачи Соловов и вовсе получил разнос за то, что без согласования с «хозяином» начал готовить к эвакуации имущество. Впрочем, дачу на всякий случай заминировали. Соловов вспоминал: «Немцы наступают, каждый час могут появиться у сталинской дачи. У меня голодуха, один нахожусь 5-й день. Звоню в Москву генералу Д. Шадрину и спрашиваю: «Немцы подходят. Ополчение от немецких танков бежит к Москве. Взорвать дачу?» Шадрин: «Взорвешь раньше времени – расстреляем, не взорвешь, оставишь немцам – тоже расстреляем. Решай сам, я тебе не советчик». Пришел ко мне генерал, который командовал ополчением. У него язва желудка, он плачет, хватается за больное место и говорит: «Спаси меня, дай мне лекарство». Я ему налил стакан спирта. Он выпил залпом. Стало легче. Я взял машину у генерала Захаркина – и к Сталину. Застаю у него В. Румянцева и А. Василевского. Доложил. Они пошли к Сталину. Через полчаса вручили мне пакет от Сталина генералу Захаркину. Прибыл на дачу «Семеновское». Захаркин прочитал и приказал: «Назначить Соловова комиссаром округа Дачи, станции Барыбино, деревни Семеновское». Меня вооружили, поставили на котловое довольствие».[119]