Сталин против Гитлера: поэт против художника

Мы все вместе были на похоронах Сталина и видели «Ходынку» на этой самой «Трубе» (Трубной площади). Сначала, днем, я пытался прорваться на Пушкинскую улицу, но когда увидел, что творится: военные грузовики, а на них стоят солдаты и вытягивают из толпы тех, кому невтерпеж, я вернулся.

А вечером мы вместе с нашей 127-й школой пошли в Колонный зал. (Я тогда учился в десятом классе.) Мы спускались по Рождественскому бульвару к «Трубе», но так до нее и не дошли. Впереди стояли барьеры, а сзади шли все новые и новые толпы, которые напирали на стоящих у барьеров, – в результате жуткая давка. «Хорошо бы кого-нибудь из наших комсомольских вождей придавило», – сказал Юлик Головатенко, и пожелание это сбылось – одного из них действительно прижали довольно сильно. Но и меня тоже чуть не задушили. Мы всю ночь там простояли, бегали в подъезд греться, а когда утром разбредались, вокруг было много калош. Из всей жуткой ночи почему-то больше всего запомнились эти калоши. Тысячи калош. Юлик сострил: все кинулись убедиться, действительно ли помер.

В школе мы ходили с постными лицами, изображая скорбь, которую мы отнюдь не испытывали. Я еще лет в четырнадцать обещал Лейбовичу, что на похоронах Сталина буду песни петь, что и делал, – разумеется, вполголоса. Мы тогда любили петь есенинские стихи из «Москвы кабацкой» (у кого-то из ребят был четырехтомник 20-х годов) на мотив «Дорогая моя столица» – они хорошо ложились на эту мелодию, и мы регулярно забавлялись таким образом.

Из воспоминаний диссидента Анатолия Иванова[169]

Вспомнился и мне этот печальный день похорон 9 марта, когда нас, учеников 46-й мужской школы, торжественно открывшейся, кстати, 21 декабря 1936 года, в день рождения Сталина, построили в коридоре перед огромным портретом вождя и включили прямую трансляцию с похорон из Москвы. Многие пацаны плакали, даже мой сосед по парте – дерзкий и отчаянный Алик Прийдак. Рыдала у портрета наша историчка Мария Илларионовна, скупая слеза скатилась из единственного глаза военрука-фронтовика Жесткова по прозвищу Биллибонс. На скуластом лице преподавателя сталинской конституции Кузьмина, всегда одетого в зеленый «сталинский» китель, ходили ходуном желваки – по всему было видно, что и он страдал в эти минуты, слушая Левитана и речь ближайшего соратника вождя – Берии, произносимую с трибуны мавзолея.

А потом были снимки в газетах «Правда» и «Известия», которые у меня сохранились: Сталин в гробу, тысячи венков вдоль кремлевской стены. И никто тогда не знал о многих погибших в давке людях, пытавшихся увидеть похоронную процессию.

Из воспоминаний журналиста Анатолия Ануфриева[170]

Сразу после сообщения по радио о смерти Сталина на улицах появились траурные флаги, из репродукторов, установленных на улицах, слышалась траурная музыка. На предприятиях проводились митинги и собрания. В день похорон в школе занятий не было. Часто на улицах можно было встретить людей, которые плакали о потере. Не так давно закончилась война, и победу в ней люди связывали с именем Сталина. У многих было состояние растерянности, люди не представляли своей жизни и жизни страны без «вождя», «отца народов». Помню, что некоторые из наших знакомых поехали в Москву, чтобы попрощаться с ним. Желающих уехать было очень много, поезда были переполнены. Люди каким-то образом умудрялись добраться до столицы. Рассказывали, что в Колонный зал, где был установлен гроб с телом, бесконечной вереницей шли люди, молодые и старые, с детьми на руках. Люди хотели отдать последнюю дань человеку, которого боготворили. Затем, через несколько дней, во время похорон толпой были задавлены многие сотни людей. Об этом многие знали, хотя, естественно, по радио о таких новостях раньше никто не сообщал. Это теперь показывают хронику и называют точные цифры погибших, а тогда люди были осторожны, боялись сказать лишнее слово вслух, дух Сталина и последствия репрессий еще долго витали над страной.

Из воспоминаний публициста Раисы Степановой

Говорят, что люди плакали на похоронах Сталина, – и я действительно видел в кинохронике слезы на глазах проходящих мимо гроба, установленного в Колонном зале. Но если можно судить о настроениях народа по лагерю, – ведь в лагерях находились миллионы простых людей, – то слез я не видел. Помню, как Иван Михайлович Крестьянкин, священник, встретил меня в незабываемые мартовские дни 1953 года у нашего барака в радостном возбуждении и показал мне фотографию на первой странице газеты – Сталин в гробу: «Вот, смотрите, сбылась мечта русского народа». А уж Иван Михайлович знал свой народ.

А что до уголовников, воров – у тех вообще никакого уважения к Сталину не было, они называли его презрительно «гуталинщик»: он напоминал им усатых кавказцев, что чистят обувь на городских улицах.

Да, в массовом сознании образ Сталина приобрел некие сверхчеловеческие черты, в нем было нечто сверхъестественное – порою казалось даже, что он никогда не умрет.