Сталин против Гитлера: поэт против художника

Что интересно, не только о Сталине шла в нем речь, как считают многие. Ленин со свойственной ему язвительностью «утоптал» многих из партийного руководства. Досталось и Троцкому за его «небольшевизм», и Зиновьеву с Каменевым Ильич припомнил октябрьский саботаж революции. При этом Троцкому влетело еще за чрезмерную самоуверенность, а Сталину – за чрезмерную властность. Отношения между ними, пишет он, обострились настолько, что стали опасны для партии. Все вроде бы верно, но это письмо человека, уже слегка повредившегося в рассудке: предостерегая делегатов съезда от раскола партии, он не понимал, что его письмо и стало бы причиной нового раскола. Ну и напоследок, он диктует приписку: «Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью. Но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношении Сталина и Троцкого это не мелочь или это такая мелочь, которая может получить решающее значение»[54]. Мелковат аргумент, но умирающий и постепенно сходящий с ума Ильич не может простить Сталину обиды супруги.

К слову сказать, сам Сталин тот разговор с Крупской вспоминает как весьма мирный и вовсе не оскорбительный. В своей записке к Ленину он пишет: «Недель пять назад я имел беседу с т. Н. Константиновной, которую я считаю не только Вашей женой, но и моим старым партийным товарищем, и сказал ей (по телефону) приблизительно следующее: «Врачи запретили давать Ильичу политиформацию, считая такой режим важнейшим средством вылечить его, между тем Вы, Надежда Константиновна, оказывается, нарушаете этот режим; нельзя играть жизнью Ильича» и пр. Я не считаю, что в этих словах можно было усмотреть что-либо грубое или непозволительное, предпринятое «против» Вас, ибо никаких других целей, кроме цели быстрейшего Вашего выздоровления, я не преследовал. Более того, я считал своим долгом смотреть за тем, чтобы режим проводился. Мои объяснения с Н. Кон. подтвердили, что ничего, кроме пустых недоразумений, не было тут да и не могло быть. Впрочем, если Вы считаете, что для сохранения «отношений» я должен «взять назад» сказанные выше слова, я их могу взять назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя «вина» и чего, собственно, от меня хотят»[55]. Да и ленинскую обиду на него он воспринял с пониманием: «Это говорит не Ленин, это говорит его болезнь. Я – не медик. Я – политик. Я – Сталин. Если бы моя жена, член партии, поступила неправильно и ее наказали бы, я не счел бы себя вправе вмешиваться в это дело. А Крупская – член партии. Раз Владимир Ильич настаивает, я готов извиниться перед Крупской за грубость»[56].

Надо сказать, что с таким учеником, как Сталин, раскола партии Ленин мог не бояться. Первое, что тот сделал, – это засекретил письмо, ознакомив с ним только членов Политбюро, вынесших вердикт о невозможности его оглашения. Второе – принялся всеми силами предотвращать возможный раскол. Кто назван в письме опасным кроме него? Вот все они и пойдут под нож. Потому что он – ученик Ленина и продолжит его дело, а левые, правые, да какие угодно «уклонисты» должны быть сметены с поля. И первым делом он принимается за человека, раздражавшего его хуже горькой редьки, – за Троцкого. Чтобы свалить столь значительную фигуру, Сталину пришлось войти в коалицию с другими соперниками «трибуна революции» – Зиновьевым и Каменевым.

Нужно признать, что Троцкий со своим стремлением так-таки довести революцию до ее логического конца был и правда опасен. Он имел огромное влияние в армии, обладал авторитетом среди части партийцев. Мало того, в конце 1923 года возникла реальная опасность, что он прибегнет к своим ресурсам и возможностям для захвата власти. Все было готово для государственного переворота. И единственное, что остановило Троцкого, – так это опасность, что ему ударит в спину Тухачевский. У маршала были давние разногласия с наркомом, начавшиеся с вопроса о правах военспецов и красных командиров. Троцкому не простили его ставки на царских военных специалистов.

Но время прижать противника «к ногтю» еще не настало. Как ни странно, Сталин боялся – да, именно боялся! – что Ленину это может не понравиться.