Стальной шквал

Газеты доходили до них с опозданием, и они еще не знали, что Финляндия решила порвать отношения с Германией и начала переговоры о мире. И когда однажды вечером посыльный командира дивизиона ворвался в землянку и крикнул: «Мир! Завтра утром, в восемь ноль-ноль, наступит мир!» — для них это было как гром с ясного неба. Долгое время стояла гробовая тишина. Потом поднялся невообразимый, радостный гам. Ниеминен бросился на позицию, чтобы сообщит!) радостную весть Хейно, который дежурил у орудия. Но там он его нс нашел. Блиндированный окот был пуст, и возле пушки не было ни души. Встревоженный Ниеминен вернулся и вызвал Саломэки и Хейккиля из землянки.

— Пена пропал!

— Святая Сюльви, куда же?

— Скорей на розыски! Нс мог же он исчезнуть бесследно!

Они побежали па позицию. Но Хейно там не обнаружили.

— Черт возьми, может, он удрал в лесную гвардию? — прошептал Ниеминен. — Вы ничего не говорили ему об отце?..

Хейккиля отрицательно покачал головой, а Саломэки замялся. Прижатый к стене, он признался, что все рассказал Хейно.

— Я подумал, мало ли какой случай? Вдруг на него снаряд свалится! Мы же будем виновниками его смерти!

— Вот балда! — накинулся на него Ниеминен. — А что, если он попадется? Его же расстреляют!

Но кричать на Саломэки было бесполезно, все равно Хейно не воротишь.

— Что же нам делать? — проговорил Ниеминен. — Если наши лахтари в землянке заметят, что Пена исчез, они сразу же заявят. И сюда могут прийти с минуты на минуту.

— Я останусь дежурить, — сказал Хейккиля, прислушиваясь к разрывам. — Если придут, я что-нибудь придумаю. Скажу, например, что Пена пошел воровать картошку.

Оставаться здесь было нелегко. Старый «знакомый» — миномет — время от времени бросал сюда свои гостинцы. Над окопом перекрытие в один накат. Прямого попадания оно не выдержит… Особенно неприятно думать об этом, когда знаешь, что завтра уже не будет опасности.

И вдруг новый сюрприз: Хейно вернулся Он спокойно жевал сухарь, улыбаясь, как ни в чем не бывало.

— Ах, чтоб тебя! Где ты был? — воскликнул Ниеминен. — Мы уж думали, что ты смылся! Как же ты мог так думать обо мне! Я только заглянул к братьям-пехотинцам, попросил чего-нибудь пожевать.

И как бы в подтверждение своих слов, Хейно сунул в рот большой кусок сухаря и захрустел им так громко, что у всех скулы свело.

Ниеминен облегченно вздохнул. Он не верил Хейно, ну да бог с ним. Главное, что он на месте. И Ниеминен сказал с усмешкой:

— Ладно, полезай в окоп! Завтра будет мир.

— Это я уже знаю. Иначе бы меня здесь не было. Но на дежурство я не останусь. Не хочу теперь погибать, раз уж я до сих пор не умер.

— А если придет проверка? — попробовал урезонить его Ниеминен.

— Пускай приходит. Я уже отвоевался, хватит.

Так он и не остался. Но его появления в землянке все равно никто не заметил. Там такое творилось. Солдаты на радостях плясали, с гиком, с присвистом, так, что все гудело и песок сыпался струйками из всех щелей.

* * *

— Эй, бродяги, что-то, видимо, не так! Опять нас обманули! — сердито закричал Саломэки, вваливаясь в землянку. — Мины градом сыплются! Я уж думал, не добегу до вас.

Он мог этого не говорить, так как грохот был слышен и внутри землянки. Земля вздрагивала, и пыль стояла столбом. Саломэки отдежурил положенное, и уже настало время мира, или, вернее, прекращения огня, но обстрел все продолжался. Теперь пошел на дежурство Хейккиля. Была его очередь. Все остальные благоразумно сидели в землянке. Настроение было скверное. Неужто в самом деле их обманули насчет мира?

— Подождем, ребята, может, все-таки стихнет, — проговорил Ниеминен с тоскливой надеждой. После Хейккиля его очередь была дежурить у пушки.

Все ждали стоя. Нары были пусты. Никто не мог лежать или сидеть. И ночью вряд ли кто-нибудь уснул. Несколько часов они только и делали, что отсчитывали минуты. В восемь утра попробовали было выглянуть наружу, но тотчас вернулись обратно. «Снаряды кругом так и рвутся! Что это значит?»

В это время Хейккиля лежал в своем укрытии, оцепенев от ужаса. Никогда еще он не боялся так, как теперь. Снаряды и мины рвались совсем близко. Потом вдруг полыхнуло почти у входа в его убежище. Дым и пыль заполнили тесную нору, и Хейккиля закашлялся. Ему показалось, что он сейчас задохнется. И он бросился вон. Бежал не переводя дыхания. Ворвался в землянку, как бомба. Все так и шарахнулись от него: думали — русский. Потом только пришли в себя, когда Хейккиля залопотал что-то в свое оправдание. Командир орудия повысил голос:

— Ты оставил боевой пост! А ну, марш обратно!

— Не пойду!

— Не пойдешь?! А ты не знаешь, что за это полагается?

— Пусть что угодно, — воскликнул Хейккиля. — Я не пойду туда больше, хоть убейте на месте!

Это было сказано с такой решимостью, что сержант запнулся. Ниеминен встретился глазами с Хейккиля и посмотрел на часы. Потом он взял автомат и пошел. Хейккиля бросился к двери и крикнул ему вслед:

— Ты что, сдурел? Сам себя угробишь! Там снаряды и мины так и сыплются.