Стальной шквал

Взвод впервые за все время собрался весь целиком. Несколько дней тому назад началось перемирие. Теперь им сказали, что придется отступить к прежней границе. Стало быть, отвоевались. Каждый уже представлял себе гражданскую жизнь. Солдаты так и ждали, что капитан объявит о демобилизации или по крайней мере о том, когда их увезут отсюда и куда. Но Суокас вдруг начал говорить совсем о другом. Он расхваливал массовый героизм финской армии. Потом заговорил о подвигах своего дивизиона и этого взвода. Наконец, он помянул и погибших. А дальше пошло нечто новое. Он сказал, что перемирие, которое сейчас заключено, это всего лишь временная передышка. Стал уверять, что ныне оставляемые территории Финляндия еще возьмет обратно. И посоветовал каждому ни на минуту не забывать об этом. «Врагу мы ничего не отдадим — ни даром, ни на каких бы то ни было условиях»;

Все были ошеломлены этой речью. Никто, казалось, не понимал, что капитан имеет в виду. Потом, когда Суокас удалился, солдаты долго еще пребывали в каком-то оцепенении, пока окрик нового, вновь назначенного командира взвода не вернул их к действительности. Была подана команда готовиться к отправке. Солдаты бросились укладывать свои рюкзаки. В ушах еще звучали слова капитана. Все были настолько потрясены, что не могли произнести ни слова. «Ясно одно, — думал Ниеминен, — если такие люди будут у нас командовать, они ни за что не уймутся, пока не погубят Финляндию окончательно».

Наконец Хейно спросил:

— Ребята, не ослышался ли я? Он действительно сказал, что мы скоро опять сюда вернемся?

— Не старайся понять слишком много, — ответил Саломэки. — Ты все поймешь, когда тебя снова заставят воевать! Да что ты болтаешь! Думаешь, меня можно насильно заставить воевать?

— А разве ты воевал добровольно?

— Нет. Но больше меня никакой силой не заставят. Понял?

Хейккиля ухмыльнулся:

— Только послушайте этого капитана. Он вам наговорит. Он же военно-помешанный! Определенно. Маньяк. Что они могут, если мы, мужики, возьмем да и не пойдем?

— Ты будто не пойдешь?

— Не пойду.

Это было сказано так же твердо, как давеча, когда Хейккиля отказался идти на пост. Хейно даже рассмеялся:

— Ишь ты какой храбрый.

— С кем поведешься…

Ниеминен не говорил ничего. Мысленно он был уже дома, с женой и сыном. Правда, и тут его ждало горькое разочарование, поскольку их возраст оставили еще на год действительной службы. Но тогда этого еще никто не знал.

Солдаты спешно укладывались и собирались в дорогу. Дорога всегда волнует, а тем более если это возвращение домой с войны. Несколько человек вышли во двор с вещами, ожидая отправки. Водитель тягача сидел на своем рюкзаке и разглагольствовал:

— Капитан верно говорит. Мы не навеки уходим отсюда. Вот немного передохнем, подсоберем снаряжения и снова ударим по русским.

Ниеминен, услышав это, густо покраснел. В два прыжка он подскочил к северянину и с жаром сказал:…

— А ну, вставай! Ты несколько раз предлагал мне бой, ну так держись, теперь ты его получишь!

Ала-Куйтти даже опешил, но когда его же товарищи стали посмеиваться, мол, струсил, — испугался, в нем заговорила гордость. Он встал, пригнулся для прыжка, чтобы вцепиться в Ниеминена стальной хваткой, Но тот опередил его, нанеся прямой удар правой. Северянин отлетел от удара в крапиву и не шевелился. Ниеминен повернулся к другим. Глаза его горели, кулаки были сжаты.

— Следующий! Ну, есть еще воинственные?.. Нет. Хорошо. А то бы я уж заодно…

Он вытер кулак и, отойдя, стал укладывать в мешок свои вещи. Все настороженно молчали. Потом кто-то промолвил:

Правильно дал ему, дьяволу. Чтоб военная дурь вылетела из головы.