Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга

Дуэли были распространены на протяжении сотен лет. В XVIII веке Дэвид Юм жаловался, что на дуэлях «проливается кровь лучших представителей христианского мира». Утверждают, что одна из причин, почему в начале 1800-х дуэли вышли из моды, состоит в том, что их стали копировать представители низших сословий, и это заставило высшие классы отказаться от них. Это послужило сигналом, что дуэли больше не являются престижными, и с ними было покончено. Один из членов британского парламента, живший в то время, так описал этот процесс: «Я помню, как однажды воскресным утром каким-то продавцам из галантерейной лавки пришло в голову поссориться <…> и они подрались на дуэли; а как только продавцы пристрастились к дуэлям, они приобрели дурную славу в глазах представителей высших классов <…> Теперь вряд ли можно было представить себе что-то настолько же смешное, как ситуацию, когда дворянин или джентльмен в ответ на оскорбление готов был драться на дуэли».

Или же взять не столь далекое прошлое: в 2010-е годы, во многом благодаря манипуляции статусными символами, в Китае серьезно снизилась популярность супа из акульих плавников. Это в общем-то безвкусное и непитательное блюдо считалось в Китайской империи деликатесом для элиты, и обычай есть такой суп активно копировали в новом государстве, где богачи подавали его в качестве признака своего статуса на свадьбах и банкетах. Каждый год ради супа убивали 73 миллиона акул. Была запущена масштабная информационная кампания с участием знаменитостей, включая звезду баскетбола Яо Мина. Важно отметить, что председатель КНР дал указание исключить это блюдо из меню всех официальных банкетов. С 2011 по 2018 год потребление акульих плавников в Китае сократилось на 80 процентов.

Важным фактором для действия такой динамики статуса стало влияние. Когда мы распознаем престижных игроков, запускается наша подсознательная программа «подражай – льсти – приспосабливайся»

, и мы позволяем ей изменять наши взгляды и наше поведение. Статусные игры проходят по каналам влияния и почтения, насквозь пронизывающим иерархию. Именно поэтому влияние, пожалуй, самый стабильный из бесконечного количества символов статуса. Мы часто считаем, что наиболее надежные приметы статуса – деньги или модные вещи, но у самого высокопоставленного священнослужителя в мире может быть меньше материальных благ и галстуков от Hermès, чем у самого мелкого банковского служащего на Уолл-стрит. А вот влияние – совсем другое дело.

Разумеется, оно не является идеальным признаком статуса; люди с невысоким рейтингом могут влиять на других с помощью сплетен, лести или лжи. Но взаимосвязь прямая и предсказуемая. Даже в небольших обществах статус человека обычно проявляется в его способности влиять на других людей. Такой человек «чаще всего более заметен в дискуссиях внутри группы, высказывает свое мнение и четко обозначает свои предложения, а также озвучивает консенсус, как только он будет достигнут». Повышенное влияние высокостатусных игроков может также определяться тем, как много они говорят. По результатам одного из исследований доисторических обществ было установлено, что люди на вершине социальной лестницы говорят в 15 раз чаще, чем те, кто находится у ее подножия, и почти в пять раз чаще тех, кто стоит на ступеньку ниже.

Влияние – полезный сигнал в играх доминирования, где оно означает власть, а также в двух играх престижа, где влияние добровольно предлагается другими игроками. Везде, где видны следы влияния – в форме внимания людей или поведения, копирующего поведение тех, кто стоит выше, – можно говорить о том, что идут статусные игры и кто-то в них выигрывает. Мы часто соотносим величину собственного статуса со своей способностью влиять на других. Наши системы распознавания статусов мониторят, насколько часто к нам прислушиваются окружающие в ходе самых незначительных переговоров, по их поведению, языку тела и тону голоса.

Это одна из причин, почему мы принимаем так близко к сердцу, когда отвергают наши идеи, вкусы или мнения. Если бы человеческая жизнь была строго рациональной, мы, вероятно, испытывали бы ощущение пустоты, когда с нами не соглашаются, или беспокойство, когда принимается неоптимальное решение. Мы могли бы даже чувствовать, что довольны этим, принимая несогласие за признак строгости группы. Но когда наши попытки влиять проваливаются – особенно публично, тем более в присутствии игроков более высокого статуса, – мы можем задуматься, рассердиться, серьезно расстроиться или возжелать мести. Когда это происходит, мы часто начинаем играть в более примитивном режиме, при котором статус не зарабатывается демонстрацией собственной пользы, а отнимается с помощью агрессии.

7. Игры доминирования