Статус. Почему мы объединяемся, конкурируем и уничтожаем друг друга

Несмотря на все это, Гитлер по-прежнему только лишь арендовал свой трон у народа. В его адрес слышались крики одобрения или разочарования, в зависимости от того, поднималась выше или опускалась вверенная ему нация. Но власть игры, в которую мы играем, и безумие иллюзий, что сплетаем вокруг нее, редко были более очевидны, чем в периоды успеха Гитлера. Появились сотни городков и деревень с названиями типа «Гитлер-Оукс» или «Гитлер-Линден», площади переименовывали в «Адольф-Гитлер-Платц», новорожденных девочек называли Гитлерина, Адольфина, Гитлерике и Гилерина; люди вывешивали флаги и плакаты с его именем, в витринах магазинов красовались портреты и бюсты Гитлера, украшенные цветами, а хорошую погоду стали называть «гитлеровской»; к его дню рождения присылали тысячи писем, подарков и стихов. «Мой бесконечно почитаемый фюрер! У Вас день рождения, а у нас есть только два пламенных желания: пусть все на нашей Родине сейчас и в будущем будет именно так, как хотите Вы, и пусть Господь сохранит Вас для нас навсегда». Больные туберкулезом часами вглядывались в образ Гитлера, чтобы «набраться сил», распространились слухи, что стены разбомбленных домов с портретами Гитлера всегда остаются целыми. Продавались сосиски со свастикой, школьницы делали с ней маникюр, один мясник вылепил Гитлера из сала, а некая молодая женщина «поклялась кричать „Хайль, Гитлер!“ и вскидывать руку в нацистском приветствии в моменты оргазма». Сотни тысяч, «возможно, даже миллионы» маршировали по улицам во время парадов. Журналист Уильям Ширер «попал в толпу из десятков тысяч бьющихся в истерике людей, которые устроили столпотворение перед гостиницей, где остановился Гитлер, и кричали: „Мы хотим нашего фюрера!“ Я был немного шокирован, глядя на их лица, особенно на лица женщин, когда Гитлер наконец появился ненадолго на балконе. Они напомнили мне то безумное выражение, которое я видел как-то раз в глуши в Луизиане на лицах одержимых проповедников, которые вот-вот впадут в транс. Собравшиеся смотрели на Гитлера так, как если бы он был мессией, их лица выглядели совершенно нечеловеческими».

Было ли это религией? Было ли это культом? И тем и другим и в то же время ничем из этого – это была тиранически напряженная статусная игра, и она работала.

23. Аннигиляция, часть вторая

Когда игра становится напряженной, таким же становится и ее нарратив о мире. Ее место относительно соперничающих игр порождает упрощенную и удобную нравоучительную историю о том, как сформировалась именно такая иерархия. Нарратив неизменный: мы – добродетельные игроки, заслуживающие большего, а те, кто стоит у нас на пути, – воплощение зла. Соблазнительная картина мира – ведь она ровно о том, во что игроки хотят верить. Она становится источником статуса и надежды на его рост, а также провоцирует негодование, направленное на врагов, – всесильное негодование, ярость богов. Это сакральная история. Каждый должен верить во все ее детали. Когда кузены входят в раж угроз и принуждения, этот нарратив подхватывает и несет игроков, как ураганный ветер. Повествование становится безумнее, сползает в область иррационального. Но мы продолжаем верить. История кажется такой реальной. Мы спим, и сны, которые мы видим, – это сны о наших играх. Мы обитаем в них. Мы их разыгрываем. А когда сны становятся мрачнее, мы сами превращаемся в кошмар.

Таким образом путешествие в статусную игру приводит нас в ад. На одной из предыдущих остановок мы познакомились с беспорядочными внутренними мирами массовых убийц и обнаружили там клубок из амбиций и унижения. С тем же мы столкнулись и в случае коллективных иллюзий одной из наиболее смертоносных игр в истории. Нацисты были Эллиотом Роджером, Эдом Кемпером и Тедом Качинским. Они рассказывали лестную для слушателей историю, объясняющую катастрофическую нехватку статуса и оправдывающую его восстановление путем смертоносной войны. Но не только Германия была одержимой. Любой народ станет опасным, если его унизить. Исследование 94 войн начиная с 1948 года выявило, что мотивом для 67 % из них стали вопросы положения нации или национальной мести, в то время как второй по частотности фактор – обеспечение безопасности – шел с большим отрывом и составил только 18 %. Антропологи профессор Алан Пейдж Фиск и Таге Шакти Рай обнаружили, что часто «лидеры и общественное мнение склонялись к объявлению войны, чтобы поддержать или поднять ранг своего государства по сравнению с другими, особенно когда они чувствовали, что их несправедливо столкнули вниз на статусной лестнице». Объявляющая войну сторона обычно нападает, будучи во власти иллюзии токсичной морали, убежденная в своих добродетельных намерениях: «Чем больше нация чувствует себя униженной, чем больше переживает из-за аморальных действий, вызывающих праведный гнев, тем больше она склонна к мести».