Степная дорога

Алаха кинула, нехотя признавая его правоту. Салих – пленник. Будь он свободен, владей оружием – тогда другое дело. Вооруженный человек не может испытывать страха. Какой страх, если в руке удобно и надежно лежит оплетенная сыромятным ремнем рукоять верного меча? Только и ждет оружие своего часа, чтобы с ликующей песнью вылететь из ножен и обрушиться на голову ненавистного врага! Нет ближе сотоварища, чем острая сабля, нет дороже друга, чем закаленная сталь.

И горе тому, кто разлучен со своим оружием! Кто станет презирать раба, который обречен всю жизнь трястись от испуга? Такова его доля – всю жизнь проводить в страхе. Так заповедано Богами.

– Страх – вот твоя участь, раб, – вымолвила Алаха.

– Отпусти меня. Я уйду, – попросил он еще раз. – Поверь, настанет такой день, когда я отплачу тебе за доброту.

– Зачем тебе уходить? – спросила Алаха. – Один в Степи ты погибнешь.

– У меня есть одно дело, которое я должен завершить у меня на родине, в Саккареме. Если я умру сейчас, оно так и останется невыполненным.

– Какое это дело? – спросила Алаха с видимым безразличием. Однако ж заглядывая в себя, она ясно угадывала любопытство, которое сумел разбудить в ней странный невольник.

– Месть, – глухо проговорил он.

Алаха покачала головой.

– Плохой ты советчик сам для себя, Салих. Уйди один в степь – и умрешь. Тогда твое дело в Саккареме действительно пропадет. Жди! Придет время и для твоей мести!

Она сама не понимала, зачем обещала ему это. Может быть, вдруг взмечталось оказаться рядом и увидеть тех, кому вознамерился отомстить бывший каторжник из Самоцветных Гор. Кто они, в чем перед ним грешны и как примут смерть от его руки?

Впрочем, сейчас действительно не время думать обо всем этом…

Шаманка закончила петь и, повернувшись лицом к Салиху и Алахе, поманила их к себе обеими руками.

– Идем, – сказала девочка. – Пора.

Она легко поднялась на ноги и шагнула навстречу своей тетке. Салих побрел следом, с трудом преодолевая противную слабость в коленях. Страх гнул его к земле, не давал роздыху. Сердце стучало гулко, точно молот подземного кузнеца.

Алаха бы сказала – семидесяти двух плешивцев, что выковывают на небе громовые стрелы, подумал он ни с того ни с сего. Он слышал это предание еще на руднике и часто пытался представить себе этих небесных ковалей с раскаленными молотами в руках. Гром от их наковален, мнилось ему иной раз, сходен с тем, что слышен на руднике, когда отработанную породу спускают в отвалы…

Огонь, разведенный шаманкой, пылал, возымаясь в небо огромным столбом – точно крепостная башня. Невыносимый жар опалял лицо, грозил, коли зазеваешься, свить волосы в хрупкие, ломкие спирали. Но несмотря на близость ревущего пламени, Салих обливался холодным потом. Пытался в душе воззвать к Богам – но не смог. Забыл Их имена. Только билось где-то в самой глубине сознания тонкой ниточкой угасающего живчика: ВЛАДЫЧИЦА… МАТЬ…

Шаманка еще раз сделала приглашающий жест и, отступая спиной, ВОШЛА В КОСТЕР! Торжествующе взревев, огонь поглотил ее.

– Боги… – прошептал Салих, попятившись.

– Идем, – повторила Алаха. Она схватила Салиха за руку и потащила его к самому костру.

…Такого он никогда допрежь не испытывал. Он словно оказался выброшенным за грань времени, за край земли. На миг ему и впрямь почудилось, что он чувствует шевеление под ногами огромного панциря и различает впереди, в золотисто-красном огненном мареве ворочающуюся голову гигантской черепахи, на которой покоится мироздание. Какие-то невидимые существа окружали его со всех сторон. Кто были они? Быть может, духи, помогавшие шаманке? Те, что явились по ее зову и после долгих препирательств подчинились ее воле? Или кто-то иной?

Невидимки переговаривались между собою на незнакомом, гортанном языке. Несколько голосов были мужскими, два или три – несомненно, женскими.

Что-то странное, доныне ни разу не испытанное, происходило в центре шаманского костра с давно загрубевшей душой Салиха. Будто чьи-то ласковые руки, похожие на руки матери, осторожно распутывали узлы, грубо затянутые чужими, злыми людьми. Прохладные пальцы прикасались к самому болезненному, что носил в себе Салих, – и боль отступала, взамен страданию приходили отдохновение и покой. Тяжкие воспоминания, страшные думы, жгучая горечь, много лет не дозволявшая вздохнуть полной грудью, – все это вдруг отступило, точно убоявшись кого-то светлого, сильного и смешливого.

Только в эти мгновения Салих и понял, как же устал он носить в себе ненависть.

Когда неведомая сила выбросила его из костра на землю, лицо Салиха было мокрым от слез.

***

Юрта, где угасала юная Чаха, находилась на отшибе – согласно старому обычаю, ее поставили подальше от человеческого жилья. А перед входом еще и дополнительно подняли черный шест – знак того, что поблизости уже вьются злые духи, готовые допить до последней капли жизнь младшей дочери хаана. Так было принято в ее роду – рядом с умирающим не должен был находиться ни один человек, за исключением, быть может, какого-нибудь преданного раба, который затем последует за своим хозяином в могилу.