Степная дорога

Предлагали – больше из насмешки – и Соллию, но тот отказался: не обучен. И лука в руках никогда не держал, а копья – тем более. Подивились чудному гостю венуты: вроде бы по возрасту и обличью – воин, а по речам и повадкам – сущий старик.

– Как же так? – недоумевали они.

Соллий объяснил: он служитель Богов-Близнецов, а такие служители – их именуют Учениками – с ранней молодости ведут жизнь стариковскую со всеми ее привилегиями и преимуществами.

– А как же война? Как же охота? Любовь молодых девушек? Неужели не манят тебя их сочные губы, их круглые плечи, их ласковые руки? – продолжали расспрашивать венуты, обступившие Соллия. Вчера пришелец, неприметный и скромный, почти не вызвал их любопытства. Ну пришел и пришел какой-то чужак. Явился под вечер, запыленный и уставший, верхом на серой лошадке. Но сегодня своими суждениями, подчеркнуто строгой манерой держаться, претензией на мудрость и учительство, – сегодня он не переставал удивлять их.

– Есть наслаждения, намного превышающие те, о которых вы рассказываете, – чуть снисходительно пояснил Соллий.

– Вечером, на пиру, когда время для разговоров будет более подходящим, ты расскажешь нам об этих наслаждениях, – молвил один из венутов. – Лично я сгораю от любопытства, но еще больше – от желания пострелять диких коз в предгорьях Самоцветных Гор.

Он хлопнул молодого Ученика по плечу, и все рассмеялись.

Соллий с нетерпением ждал вечера. В пылках мечтах ему виделось, как он, стоя среди пылающих костров, вдохновенно говорит среди венутов (настоящих варваров, диких и грубых нравами, но с чистыми сердцами! – так ему представлялось). Двойственное и вместе с тем единое учение Богов-Близнецов, разлученных Братьев, сыновей Неделимого Отца, облекается в прекрасные, до самого сердца доходящие слова. Неужели он не отыщет таких слов? Быть того не может! Ведь это учение живет в его душе, а значит, и сам Соллий является своего рода одушевленной проповедью истинной веры.

Ему мечталось: вот он встал, начал говорить… Постепенно все смолкают. Откладываются в сторону недоеденные куски мяса, отставляются чаши с вином. Женщины и дети – те, кому достаются после воинских пиршеств лишь объедки и кто терпеливо ждет своей очереди получить долю от трапезы – забыв об обычаях, подходят ближе, прислушиваются. Рабы и рабыни, оставив бесконечные дела, постепенно подбираются к кругу света, отбрасываемому кострами. Далеко разносится по притихшей степи звонкий, отчетливый голос молодого проповедника…

От этих грез Соллию становилось и сладко, и страшно. Несколько раз он едва сдерживался, чтобы не заплакать от счастья, которое ему выпало… вернее, которое ожидает его сегодняшним вечером.

Он едва мог дождаться заката.

Однако пиршество, о котором так исступленно мечтал Соллий, разворачивалось совсем иным чередом. В своей юношеской самоуверенности позабыл Соллий о том, что существуют вещи более сильные, нежели его личная убежденность в своей правоте. Существуют давние обычаи народа, пусть даже и "варварского", по понятиям выросшего в Мельсине юноши. Существуют сами люди, не похожие на Соллия и далеко не во всем согласные с ним и его мудрыми наставниками из Дома Близнецов.

Об этом он… даже не забыл – как-то не подумал. Яркий свет истины, увлекшей его в трудное служение Богам далеко от родного гнезда, застил Соллию глаза.

Пир быстро превратился в то, чему иного названия, кроме как "попойка", и не подберешь. И какая попойка! Грандиознейшая! Соллий оказался в эпицентре какого-то безумного бедствия, как ему показалось, посреди водоворота, в котором безвозвратно гибли и благие намерения, и чистота души, и целомудрие тела.

Кругом ели мясо, обильно запивая его хмельными напитками, приготовленными из кобыльего и коровьего молока, а также из очищенного риса. Соллия немного удивило, что прозрачный, как слеза, и крепкий, ударяющий в голову и отбирающий у человека ноги, напиток здесь называли "черным". Смеющаяся служанка пояснила непонятливому чужестранцу:

– "Черным" у нас называется все, что прозрачно, что позволяет видеть насквозь… У вас разве не так?

Задуматься бы Соллию над этими словами. Мелочь, пустяк – но какой важный! Лучше всяких пространных рассуждений напоминающий о том, что все люди на свете – различны, как различны и их представления о добре и зле, о хорошем и дурном, об истине и лжи…

Но Соллий уже изрядно успел употребить этого самого "черного" напитка и потому соображал плохо.

А тут еще молодые воины-венуты решили подшутить над странным гостем. Подговорили еще нескольких, взяли с собой музыканта. Тот играл на каком-то странном инструменте, похожем на лютню, однако с тремя струнами, чей пронзительный звон эхом отдавался в ушах еще долгое время после того, как музыкант переставал играть. Песни, исполняемые им, тревожили Соллия. Они начинались как будто из середины, тянулись некоторое время и обрывались на самом неожиданном месте. Соллию казалось, что певец ни одной из них не закончил.