Страх, который меня убил

Она никому не доверяла. А в критической ситуации неуправляемо паниковала. Была хорошим менеджером, но плохим солдатом. Такие погибают первыми. Ее спасала неуемная энергия, подчас бестолковая, и желание быть. Быть, несмотря ни на что.

Я пытался заглянуть вперед, увидеть дальнейший путь в мире ожесточенного, задавленного бюрократическим аппаратом бизнеса. Мне не хватало стратегического умения. Я был изощренным тактиком, который мог выскользнуть из-под сиюминутного удара, но не стратегом, обладающим даром видения всего поля военных действий. Попытки найти нужную фигуру в администрации вновь проваливались, натыкаясь на крепкие стены семейственности в кругах управляющего аппарата. Остро вспомнилась легкая жизнь под прикрытием покойного тестя. Я сожалел о том, что во времена его царствования на партийном троне не сумел обрести достаточного количества нужных связей. Новые наработки были мелкими и зыбкими. Чванливые скороначальники обещали многое, но не делали ничего.

Ледяной ужас был постоянным мучителем. Он мешал соображать и держать оборону. Собственно, обороны уже не было. Оставалось надеяться на деньги, которые удалось собрать. Я начал искать нового партнера.

Самостоятельно выдумать новую тему бизнеса я не мог. Разум был изможден постоянными волнами ужаса. Он требовал отдыха или надежды.

Ни того, ни другого сложившиеся обстоятельства мне дать не могли.

Уехала дочь. Самостоятельно поступила в МГУ. Дом опустел. Стычки с женой стали обыкновенным делом. Холод отчуждения проник во все поры нашего сознания. Мы не трахались месяцами. Редкие сексуальные судороги оставляли чувство глубокого отвращения. И я реализовал свои желания на территории квартирки, расположенной на окраине города.

Тихая обитель кого только не видела. Я валился на постель со всеми, кто подворачивался под руку. Жестоко драл сорокалетних теток и двадцатилетних девчонок. Система была отработана до автоматизма.

Себе – пакет йогурта и батон, даме – бутылка сухого и фрукты.

Механический секс до изнеможения. Созерцание голой задницы, когда оттраханная всеми способами особа причесывалась перед зеркалом колченого шифоньера. У бедной кровати от перегрузки сломались две ноги. Вместо них я подложил книги, которые случайно обнаружил в шкафу. Изуродованное ложе вновь приобрело необходимую устойчивость.

Нанятая для уборки женщина не успевала менять простыни и собирать бутылки. Она косо поглядывала на меня при расчете, но помалкивала.

Деньги я давал неплохие. Это позволяло ей и ее семье не помереть с голоду, что было вполне возможным при учете царящей безработицы.

На фоне бешеного галопа темных страстей я не обращал внимания на появившийся дискомфорт в животе. Сваливал все на спастический колит

– заболевание, характерное для бизнесмена. Равно как экзема на нервной почве или ранняя гипертония. Я вообще не следил за своим здоровьем, будучи уверен в природной силе своего тела. Изредка делал электрокардиографию, когда появлялись пугающие боли в сердце.

Признаков заболевания врачи не находили. И я успокаивался. Иногда обращал внимание на повышение артериального давления. “Синдром менеджера”, – говорил себе и забывал о неприятности. Тем более что давление само собой приходило в норму. Я был растерян. Но уже перестал доискиваться причины надвигающегося краха. Мне было все равно, что со мной произойдет. Ничто не защищало меня.

Именно в это время я неожиданно сблизился с мамой. Контакт с ней был потерян давно, лет с двадцати. Мы почти не встречались и не разговаривали. В свое время дальновидный тесть провернул операцию по перемещению свахи из Ртищева в Саратов. Мама жила своей одинокой жизнью. Работала в банке, где пользовалась уважением всего коллектива. Изредка мы встречались во время семейных торжеств или на мирских праздниках. Обменивались парой-тройкой слов. И я забывал о ее существовании. В свою очередь она не донимала меня бесконечными звонками или расспросами. Но теперь что-то изменилось. Я обрел в лице мамы мудрого советчика и помощника. И приезжал к ней часто. Она кормила меня, расспрашивала о житье-бытье. Мое сердце успокаивалось.

Иногда я даже дремал среди дня, лежа на старой скрипучей софе. Мама, конечно, догадывалась о том, что у меня не все ладно. Но с вопросами не лезла, давая мне возможность выговориться самостоятельно.

Обретенная связь привела в порядок многие мои действия. Я практически перестал пить, зная, что мама тяжко переживает во время моих уходов в штопор. Я стал жалеть ее. Предлагал ей деньги. Она категорически отказывалась. Она была чистым и спокойным человеком. И чувствовала порывы кошмарного урагана страха, злобы, отчаяния, который бушевал в моем сознании. Но помочь ничем не могла. Однажды я случайно увидел у нее на столе новенький молитвослов и едва не заплакал. Мама, никогда раньше не ходившая в церковь, стала молиться за мое спасение. И это было все, что она могла сделать для своего сына. Она любила меня и гордилась мной. Но никогда не говорила об этом прямо.