Страницы жизни русских писателей и поэтов

Федор Иванович отвечает дочери: "Разложение повсюду. Мы движемся к пропасти не от излишней пылкости, а просто по нерадению. В правительственных сферах бессознательность и отсутствие совести достигли таких размеров, что этого нельзя постичь, не убедившись воочию … Вчера я узнал подробность поистине ошеломляющую. Во время последней поездки императрицы ей предстояло проехать на лошадях триста пятьдесят верст… Ну так вот, знаешь ли, во что обошлось государству это расстояние?.. В сущую безделицу: полмиллиона рублей! Вот когда можно сказать с Гамлетом: что-то прогнило в королевстве датском". В связи с этим Тютчев поставил диагноз высшему обществу России: "… Если бы для государства и для отдельных личностей можно было бы ставить одинаковый диагноз, то следовало бы опасаться, судя по некоторым симптомам изнуряющей нас болезни, что это начало размягчения мозга". Из письма к дочери Анне Федоровне от 23 ноября 1868 года. Политику правительства, занятую в канун войны между Германией и Францией в 1870 году, Федор Иванович назвал "Кретином".

Тем не менее, Федор Иванович гордился своим отечество, что и выразил в одном из писем дочери Анне в Германию "… ты найдешь в России больше любви, нежели где бы то ни было в другом месте. До сих пор ты знала страну, лишь по отзывам иностранцев. Впоследствии ты поймешь, почему их отзывы, особливо в наши дни, заслуживают малого доверия. И когда потом будешь в состоянии постичь все величие этой страны и все доброе в ее народе, ты будешь горда и счастлива, что родилась русской". Это писал человек, проживший за границей двадцать два года, которого и дома некоторые знакомые и родственники называли "иностранцем". Однако чувство родины, заложенное в его душу в детстве и отрочестве, не покинули его за границей, что отразилось во многих его стихотворениях. Это нашло подтверждение в одном из писем Эрнестины Федоровны: "… мой муж не может жить вне России; главное устремление его ума и главная страсть его души – повседневное наблюдение над развитием умственной деятельности, которая разворачивается на его родине".

Всю свою жизнь Тютчев пытался определить место России в общечеловеческой истории, но не найдя ничего определенного заключил.

Умом Россию не понять,

Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать –

В Россию можно только верить.

Глава 4

Прощальная

Когда дряхлеющие силы

Нам начинают изменять

И мы должны, как старожилы,

Пришельцам новым место дать, -

Спаси тогда нас добрый гений,

От малодушных укоризн,

От клеветы, от озлоблений

На изменяющую жизнь;

Ото всего, что тем задорней,

Чем глубже крылось с давних пор,-

И старческой любви позорней

Сварливый старческий задор…

Такого душевного откровения о старости русская поэзия до Тютчева не знала!

Предвестники тяжелой болезни у Федора Ивановича возникли в декабре 1872 года. Эрнестина Федоровна писала брату: "Несколько дней назад его левая рука перестала ему повиноваться настолько, что он, сам не чувствуя, роняет взятые ею предметы. Затем ему вдруг стало трудно читать, так как буквы сливались в его глазах". На языке современной медицины у поэта уже произошло кровоизлияние в мозг, по старой терминологии – удар.

Приглашенный доктор приписал больному соответствующее лечение и главное – покой. Несмотря на предписания, Федор Иванович диктовал жене стихи и, одно из них понес в редакцию газеты "Гражданин". Нагрузка оказалась чрезмерной, состояние больного значительно ухудшилось. Прошла неделя, Аксаков постоянно бывший при больном, письменно сообщил дочери Анне о состоянии отца: "… Ему положительно лучше, он даже весел, жаждет говорить о политике и общих вопросах… Человеку дано грозное предостережение… тень смерти прошла над ним, – и вместе с тем, дана отсрочка".

Жить – значило для Тютчева – мыслить… "Прикованный к постели, – вспоминал Аксаков – с ноющею и сверлящею болью в голове, не имея возможности ни подняться, ни повернуться без чужой помощи, голосом едва внятным, он истинно дивил врачей, и посетителей блеском своего остроумия и живостью участия к отвлеченным интересам. Он требовал, чтоб ему сообщались все политические и литературные новости". К этому следует добавить, что больной диктовал письма и сочинил еще четырнадцать стихотворений! Пусть не совершенных по форме, но сильных по духу.

Когда-то Тютчев писал Эрнестине: "Я ощущаю сумерки во всем моем существе… Хорошо или плохо, но я чувствую, что достаточно пожил – равно как чувствую, что в минуту моего ухода ты будешь единственной живой реальностью, с которой мне придется распроститься". Весь период болезни она неотступно была с мужем и уговорила его причаститься. Вызвали давнего друга дома священника Янышева. После причастия Федор Иванович велел позвать домашних и в их присутствии сказал, обращаясь к жене: "… вот у кого я должен просить прощения".

Все отнял у меня казнящий бог:

Здоровье, силу воли, воздух, сон,

Одну тебя при мне оставил он,

Чтоб я ему еще молиться мог.