Страницы жизни шамординской схимоахини Серафимы

На сей раз они избирают местом жительства город Козлов (ныне Мичуринск), куда переехал о. Севастиан, а после ареста о. Архимандрита— о. Дионисий. В городке проживала его вдовая сестра — к ней-то на квартиру и пристроились изгнанники. Однажды хозяйке надо было заплатить, а деньги вышли. «Яко не до конца забвен будет нищий, терпение убогих не погибнет до конца» (Пс. 9, 19), — читал о. Кирилл Псалтирь, и что же? Приходит письмо от неизвестного лица, а в нем хрустящая десятирублевка. «Смотри, как Господь печется о нас», — радостно сказал он сестре Насте. О. Кирилл почитал себя недостойным великого дара жизни и не уставал благодарить Бога. «Слава Тебе, Господи, слава Тебе», — восклицал он по многу раз на дню, а на смертном одре непрестанно.

За несколько дней до кончины у него пошла горлом кровь, и о. Севастиан приобщил его. Рано утром 19 июля (1 августа) в день преп. Серафима к нему прибежала Анастасия, бледная, слова не может вымолвить. О. Севастиан тут же все понял, взял запасные Дары и отправился с ней. О. Кирилл принес свою последнюю в жизни исповедь. «Слава Тебе, Господи», — произнес, приложившись к Евангелию, и перекрестился. Это были его последние слова. «Брат, ты умираешь, — поклонился одру о. Севастиан, — помяни меня и сестру Анастасию». О. Кирилл в знак согласия опустил голову и предал душу Господу. Над остывающим телом тут же была отслужена панихида. Так сбылся сон о. Парфения, приснившийся ему в далекой Пинеге: о. Никон не захотел оставить о. Кирилла и взял к себе в ту райскую страну, где нет ни болезни, ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная…

Отпевали на пророка Илью. «Честна пред Господом смерть преподобных Его» — под эти слова прокимна взошла Анастасия под церковные своды, где провожали в последний путь учителя и друга ее. Схоронив о. Кирилла на козловском кладбище, отправилась домой, в Гомель.

Здесь уже несколько лет жила сестра Ирина. Московская жизнь постепенно стала невыносимой: в 1930 году закрыли Данилов монастырь, через два года взорвали Храм Христа Спасителя и упразднили кремлевский Спас — на — Бору, древнейший из всех московских храмов. Вотчине преподобного Сергия присвоили имя революционера, ни сном ни духом к Посаду не причастного. Сбылся сюжет древней киевской фрески: в столицу проник враг, и ему со всех сторон несут подношения: мертворожденные души, не изведавшие крестильного чина, уста, не знающие имени Божьего, сердца, пылающие «благородной» ненавистью. Но благородной не бывает, есть бесовская, поэтому Ирина бежит из Москвы.

Теперь она работает поваром в глазной больнице, а на квартире держит епископа Серафима и друга о. Кирилла иеромонаха Киприана. Еп. Серафим был секретарем еп. Павлина Могилевского. Тот его хиротонисал и назначил в Гомель, куда Владыку привез о. Георгий (Попов) [19]. Церковь была не в чести, и священники остались без крова. В 1935 году в Гомеле взорвали польский костел, а у православных отобрали церковь пророка Ильи, причем сопротивлявшегося захвату о. Иоанна убили прямо в храме. А вот Бобковы приютили опальных священников.

О. Киприан постриг в тайное монашество Анастасию и ее мать — первую под именем Анимаисы, вторую Евфросиньи, и повез их в Киев, где тогда еще были открыты ближние пещеры. Они все вместе прикладывались к мощам подвижников и дивились на мироточивую голову, с которой прямо на блюдо капали благоуханные капли…

Единственный брат четырех сестер, Николай Ефимович Бобков, тот самый, что наперекор отцу все-таки обучился грамоте, тем временем дослужился до республиканского прокурора. И вот недоброжелательно настроенные соседи поставили в известность соответствующие органы, что прокуроровы сестры — монашки укрывают непрописанных попов. На дворе стоял 1937 год — неудивительно, что прокурор отрекается от своей родни, а в домик приезжают с обыском. Протрусили все книги, простучали все иконы — ничего не нашли, кроме архиерея и монаха [20]. Через некоторое время ночной стук повторился. На сей раз в «воронок» пригласили мать Анимаису, уверяя, что это проверка и к утру она будет дома. Домой матушка Анимаиса вернулась через восемь лет.

Забыв обиды, сестры кинулись к брату в Минск. «Если бы не «тройка», я бы что-нибудь и смог, — ответил прокурор Бобков, — но тут нужно снимать со всех, кто шел по этому списку». Все-таки какими-то правдами и неправдами ухитрился скостить ей два года. Поначалу мать Анимаису держали в местной тюрьме — барачном городке. Подошла было к забору сестра Евфросинья, позвала в щелку «Настя», — тут же схватили. Слава Богу, выручили дети, пришли все пятеро к начальнику НКВД, плакали «отпустите мамку» — он и сжалился.