Страницы жизни шамординской схимонахини Серафимы

Развязка приближалась. Легкие съежились, о. Никону становилось нечем дышать. «Дайте воздуху!» — временами невольно вырывалось у него. Будь ее воля, она бы разодрала свою собственную грудь, как чадолюбивая пеликаниха; но человеческой помощи есть предел, он непреступаем; дальше — одиночество, безусловное, окончательное. За три дня до кончины о. Никон снял с себя и подарил Ирине двухстороннюю серебряную иконочку: великомученица Варвара, Святитель Николай, которой его в свое время благословил еп. Трифон (Туркестанов), а также надел на нее нательный крестик. Матушка Серафима носит их и сейчас. «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» (Мф. 27, 46) — это вопль из‑за той черты…

Потом кровь черными сгустками хлынула через желудок. Врач сказал: это хорошо, кровь отошла, дышать станет легче. И действительно, о. Никон как‑то успокоился. Теперь он просит класть ему на грудь дощечку и неслушающимися пальцами пишет записки духовным детям. Последние нацарапанные им слова гласили: «Какая красота в духовных книгах», 25 июня / 7 июля, под Тихвинскую Богоматерь, после полуночи Батюшка захотел причаститься, но у него дрожали руки, и принять Св. Дары он не смог. Не позволив о. Петру— дьякону, а не священнику— совершить Таинство Святого Причащения, попросил его позвать кого‑нибудь из иереев. Надо заметить, приобщение умирающего Св. Тайнам играет важную роль в дальнейшей его судьбе. Ради святыни Тела и Крови Христовой душа становится неподвластна духам злобы поднебесным и, избавленная от воздушных мытарств, возносится прямо к небесам…

Долго ждали его о. Никон и Ирина, совсем отмаялись. Наконец, в два часа дня пришли иноки Зосимова скита, и архимандрит Никита причастил Батюшку. Досада: на плечо выпала частичка. О. Никон разволновался, но ее быстро нашли, он благоговейно принял ее в уста и перекрестился. Стали читать канон на исход души.

— Зачем, я же не умираю, — возразил было о. Никон.

— Все равно, вам легче будет.

— Ну, читайте, а я уйду, мне некогда, — и закрылся одеялом с головой. Когда дошло до «Ныне отпущаеши», внятно причитал вслух Симеонову молитву.

Поблагодарил о. Никиту и о. Зосиму за чудесное причастие, но они возразили, что это им надлежит благодарить о. Никона: через него Бог благоволил сделать доброе дело.

О. Петр вернулся ближе к вечеру.

— Сестра Ирина, ложись, тебе всю ночь не спать, — как бы предчувствуя, что будет, сказал о. Никон, а сам стал вспоминать своих духовных чад.

Он негромко призывал по именам о. Рафаила, о. Геронтия, монахинь, особенно тепло мать Амвросию, благословлял всех крестом на окно. Под тихий шепот Батюшки Ирина незаметно задремала.

Проснулась, как будто пружинкой какой подброшенная. О. Петр, склонившись, сидел за столом и что‑то писал, о. Никон слабо стонет с одра. На ходу поправляя выбившиеся из‑под платка волосы, Ирина подошла поправить постель. Больной лежал в забытьи, слегка склонив голову к плечу, однако что‑то неуловимое в лице его насторожило ее…

— Батюшка умирает! — пораженная догадкой, воскликнула она.

О. Петр встал рядом. Полностью примиренные друг с другом в эту минуту, они молча наблюдали таинство разделения души с телом. Вот болящий перевернулся, рука скользнула по груди и бессильно упала. Он несколько раз тяжело вздохнул и затих, без мучений, без агонии. Глаза так и остались смеженными, рот несколько полуоткрыт, лицо очень спокойное, слегка улыбающееся чему‑то неведомому. Эта безболезненная мирная кончина свершилась 25 июня/7 июля 1931 года в 22.40. И было его жития 42 года, классический возраст смерти для избранных. О. Петр тут же обрядил преставившегося в рубашку, натертую соборным маслом, Ирина прикрыла Батюшке рот, аккуратно расчесала длинные волосы. Тело быстро застывало…