Странная смерть Европы. Иммиграция, идентичность, ислам

Мы знаем, что современные греки — это не те же люди, что и древние греки. Мы знаем, что англичане сегодня не такие, какими они были тысячелетия назад, а французы — не такие. И все же они узнаваемы — греки, англичане и французы, и все они — европейцы. В этих и других идентичностях мы признаем определенную культурную преемственность: традицию, которая сохраняется с определенными качествами (как положительными, так и отрицательными), обычаями и поведением. Мы признаем, что великие движения норманнов, франков и галлов привели к большим переменам. И мы знаем из истории, что некоторые движения влияют на культуру относительно мало в долгосрочной перспективе, в то время как другие могут изменить ее безвозвратно. Проблема заключается не в принятии перемен, а в осознании того, что, когда эти перемены происходят слишком быстро или слишком сильно отличаются друг от друга, мы становимся кем-то другим, в том числе тем, кем мы, возможно, никогда не хотели быть.

В то же время мы не понимаем, как это должно происходить. В целом соглашаясь с тем, что человек может впитать определенную культуру (при должном энтузиазме как самого человека, так и культуры) независимо от цвета кожи, мы знаем, что мы, европейцы, не можем стать тем, кем захотим. Мы не можем стать, например, индийцами или китайцами. И все же от нас ждут, что мы поверим в то, что любой человек в мире может переехать в Европу и стать европейцем. Если быть «европейцем» не связано с расой — как мы надеемся, это не так — тогда еще более необходимо, чтобы это было связано с «ценностями». Именно это делает вопрос «Что такое европейские ценности?» таким важным. И все же это еще один спор, в котором мы совершенно запутались.

Являемся ли мы, например, христианами? В 2000-х годах эта дискуссия достигла своего апогея в споре о формулировке новой Конституции ЕС и отсутствии в ней упоминания о христианском наследии континента. Папа Иоанн Павел II и его преемник пытались исправить это упущение. Как пишет первый в 2003 году: «Полностью уважая светский характер институтов, я хочу еще раз обратиться к тем, кто разрабатывает будущий европейский конституционный договор, чтобы он содержал ссылку на религиозное и, в частности, христианское наследие Европы».[3] Дебаты не только разделили Европу географически и политически, но и указали на очевидное стремление. Ведь религия не только отступила в Западной Европе. Вслед за ней возникло желание продемонстрировать, что в XXI веке Европа обладает самоподдерживающейся структурой прав, законов и институтов, которые могут существовать даже без источника, который, возможно, дал им жизнь. Подобно голубю Канта, мы задавались вопросом, не сможем ли мы летать быстрее, если будем жить «в свободном воздухе», не беспокоясь о том, чтобы ветер поддерживал нас на крыше. От успеха этой мечты зависело многое. На место религии пришел постоянно раздуваемый язык «прав человека» (само понятие христианского происхождения). Мы оставили нерешенным вопрос о том, зависели ли наши приобретенные права от убеждений, которых перестали придерживаться на континенте, или же они существовали сами по себе. Это был, по меньшей мере, очень большой вопрос, который следовало оставить нерешенным, в то время как от огромного нового населения ожидали «интеграции».

В то же время возник не менее важный вопрос о положении и предназначении национального государства. Начиная с Вестфальского договора 1648 года и вплоть до конца XX века национальное государство в Европе считалось не только лучшим гарантом конституционного порядка и либеральных прав, но и высшим гарантом мира. Однако эта уверенность также разрушалась. Такие деятели Центральной Европы, как канцлер Германии Коль, в 1996 году заявили: «Национальное государство… не может решить великие проблемы XXI века». Дезинтеграция национальных государств Европы в один большой интегрированный политический союз была настолько важна, утверждал Коль, что это фактически «вопрос войны и мира в XXI веке».[4] Другие не согласились, и двадцать лет спустя чуть больше половины британского народа продемонстрировали у избирательных урн, что их не убедили аргументы Коля. Но, опять же, какими бы ни были взгляды на этот вопрос, это был огромный вопрос, чтобы оставить его нерешенным в период огромных изменений в составе населения.