Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Но красавчик был не прав, мысли Ивана Васильевича уже ушли дальше Курбского. Не он один измену задумал, много таких. Чего им не хватает? Чем у Сигизмунда лучше? Беглого холопа, казнённого по приказу государя, хоронят с честью, для того чтобы ему, Ивану Васильевичу, досадить?

И словно не замечают, что тот же Курбский оружие в руки взял, чтобы на Отечество своё напасть вместе с литовцами!

   — Сядь, — государь был мрачен. Видно, и Редька не сумел поднять царю настроение. — Почитай, что митрополит пишет.

Афанасий уговаривал царя смягчить свой нрав, прекратить казни и... удалить от себя боярина Басманова Алексея Даниловича.

   — За Овчину тебя корят, — усмехнулся царь Иван.

Не успел Басманов открыть рот, чтобы сказать, мол, может, и впрямь не стоило убивать-то Овчину из-за Федьки, как государь фыркнул, точно рассерженный кот:

   — Может, я ещё и прощенья просить должен у изменников?!

Алексей Данилович вдруг понял, что царь попросту хорохорится. Обращение, подписанное не только митрополитом, но и большей частью Боярской думы, видно, настолько потрясло Ивана Васильевича, что тут уж не до Федьки!

Недавно в Москву под охраной был привезён и после суда казнён князь Пётр Горенский. Басманов иногда поражался решениям царя, тот словно нарочно отправлял опальных бояр туда, откуда им было проще бежать, словно испытывал их. Так и кравчий поехал в Великие Луки воеводой и сразу постарался уйти в литовские пределы.

Но на сей раз воеводы рядом оказались расторопней чем у Курбского, боярина догнали и в Литве, задержали и привезли в Москву, как изменника, в цепях. Вместе с Горенским казнили и его двоюродных братьев Никиту и Андрея Чёрных-Оболенских. Хотя так повелось ещё со времён деда нынешнего царя Ивана Васильевича, государю казни ставили в вину. Скрипел зубами царь, но поделать ничего не мог.

   — Изменников казнить не смей! Свою волю никому сказать не смей! Зачем же я царь?! — Лицо Ивана Васильевича перекошено от злости. — Сколько я должен терпеть чужую волю?!

Боярин молчал, гадая, к чему приведёт такое возбуждение государя. Ох, не сносить головы многим боярам…

   — Сильвестра слушал! Адашева слушал! Бояр слушал! Дослушался — один бежит и письма гневные пишет, мол, обидел я его своей властью! А другие просто бегут! Митрополит о том не думает, что скоро русских бояр у Сигизмунда больше будет, чем в Москве!

Глаза царя вдруг стали насмешливыми, на губах появилось подобие ухмылки:

   — А не дать ли мне всем желающим сбежать, а? А их владения себе забрать?

Не успел Алексей Данилович ответить, как царь сам ответил:

   — Нельзя! Они, как Курбский, супротив меня же войной пойдут.

Уже позже за обедом он всё же усмехнулся снова:

   — У Сигизмунда владений не хватит моим беглым боярам раздавать!

И всё же обращение митрополита и бояр ненадолго усмирило гнев государя, казни он на время прекратил. Но думать о том, как справиться с боярами, не перестал.

К осени Алексей Данилович так устал от царских метаний, что отпросился в своё имение подле Рязани. Как оказалось, к счастью для всей Московии. Потом Иван Васильевич объявил, что это воля Божья!

Сам государь, женив в сентябре шурина Михаила-Санлука Черкасского на дочери боярина Юрьева, отправился в поездку по монастырям. Свадьба удалась, гуляли долго, шумно и весело, царь подарил молодым Гороховец на Оке со всеми доходами от его промыслов и торговли. Алексею Басманову он со смехом заметил:

   — А я не беднее Сигизмунда! Пусть Курбский себе локти кусает!

Алексей Данилович только головой покачал: эк государю никак не примириться с бегством давнего приятеля!

В окском имении Басмановых переполох, не так часто в последние годы наезжает сюда боярин. Он всё в Москве подле государя. А тут ещё с сыном наведался. Фёдора Басманова по молодым годам помнили как большого охальника, потому одни семьи принялись прятать своих девок, чтоб на глаза боярам не попались, а другие, наоборот, выставлять.

Боярин Алексей Басманов ехал верхом, боевую стать издали видно. Но перед воротами усадьбы спешился, негоже в ворота дома родного на коне въезжать. Нехотя спешился и молодой боярин Фёдор Алексеевич. Дворня уже вовсю суетилась, слух о том, что Басмановы подъезжают к имению, разнёсся быстро. На дворе собрались все, кто мог в тот момент отложить свои дела, приветствовать хозяев. Занятые продолжали работать, хорошо зная, что их отсутствие боярин простит, а вот нерадение к делу нет.

Управитель склонился перед боярами ниже некуда:

   — Здоров ли, батюшка Алексей Данилович?

Тот довольно похлопал его по спине:

   — Здоров, здоров! Как вы здесь?

   — Всё ладом, батюшка.

Началась вольная жизнь с охотой, скачками по полям, пирами за полночь, но совсем не такими, как в Кремле, с непременной банькой с устатку и лебёдушками, готовы ми услужить своему боярину, потому как лучше услужить, чем быть запоротой или отданной псарям на расправу. Так шли день за днём, возвращаться в Москву не хотелось, хотя Басманов хорошо понимал, что ехать придётся. Втайне надеялся, что развезёт дороги и посидит он ещё до мороза в своём имении, но осень стояла тёплая и сухая.