Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Государя как подменили после того, в опочивальню ходит редко, недоволен очень. Как вернуть приязнь мужа? Может, стоило настоять, чтобы оставил в Москве? Пусть бы ехал со своими царевичами, а она пока повеселилась бы. Так ведь и спрашивать не стал, велел собираться, и всё. Куда? Зачем? Слова не добьёшься. И царица всё чаще стала косить глаза на других. Вокруг немало молодых и статных.

От Троицы отправились вдруг в Александровскую слободу. Было похоже, что государь что-то для себя решил.

Афанасий Вяземский и оба Басмановых спешно вы званы к Ивану Васильевичу.

Вяземский осторожно разглядывал царя. Нельзя сказать, что суровые морщины на лице государя разгладились, напротив, их стало много больше, волосы вроде даже поредели, борода торчала клочьями, на лбу огромный синяк от постоянных ударов о каменные полы храмов... Но в глазах уже не растерянное смятение, а какая-то решимость. Афанасий украдкой даже перекрестился: «Слава тебе, Господи! Лучше уж так, чем неизвестность...»

   — Я с царевичами остаюсь здесь! — Лицо государя сурово и мрачно. — Со мной только самые верные люди Отобрать тех, на кого положиться могу!

В полной тишине голос Басманова-старшего прозвучал излишне громко:

   — А остальных куда?

Иван Васильевич почему-то кивнул и повелел:

   — Оружничего боярина Салтыкова, Чеботова и других бояр, которые ныли всю дорогу, вон в Москву вернуть! С собой ничего не давать, пусть налегке едут. И без того много наворовали!

Государь присел в кресло, знаком подозвал доверенных ближе, заговорил вполголоса:

   — Никому ничего не объяснять, отправить, и всё. Я велел Скуратову людишек из тех, кто попроще, перебрать, посмотреть, кого оставить, а кого вернуть. Он сегодня скажет. Остальных тоже вон.

Снова повисла тишина, никто не решался спросить, долго ли будет государь в Слободе. Иван мрачно оглядел стоявших перед ним доверенных и объявил сам:

   — В Москву грамоту свою отправлю, как напишу!

Разошлись все также в недоумении, никто ничего не понял. У всех на языке вертелся один вопрос: что затеял Иван Васильевич? Но каждый понимал, что спрашивать опасно, можно и самому уехать за Салтыковым. Подчинились, не раздумывая.

Те, кого отправили вон, тоже не рискнули спрашивать за что, опала она и есть опала...

Скуратов привычно пробирался к государю в опочивальню. Каждый вечер так. И, как всегда, застал того на коленях перед образами, но сам становиться не стал, перекрестился и молча пристроился в сторонке. Будь Малюта менее привержен Ивану, подумал бы, чего тот всё просит, делать же что-то надо. Но Григорий Лукьянович не размышлял над поступками царя, если молится, значит, так и должно быть. А действовать? На то он, Малюта, и есть.

Положив нужное число поклонов, Иван Васильевич с трудом поднялся с колен. Раньше Скуратов уже подскочил бы поднимать, но сейчас знал — государь отмахнётся от такой помощи, не желает, чтобы замечали его бессилие.

   — Ну? — Глаза Ивана Васильевича впились в безбородое лицо Скуратова.

Тот выдержал тяжёлый взгляд царя, помотал головой:

   — Нет...

Помотал не сокрушённо, чего же вздыхать, он делает всё, что может и не может... Это понимал и сам Иван Васильевич, потому укорять не стал, со вздохом сел на лавку, повёл рукой, чтобы садился и Малюта.

Тот примостился на краешке, но не разыгрывал скромность, а просто так удобней смотреть государю в лицо.

   — Всю землю Суздальскую перевернули, нет его...

   — А если не в Суздале? Куда мог пойти?

Скуратов почти горестно вздохнул:

   — Много куда, велика Земля Русская... Только бы в Литву не удрал, там не достанем.

   — Чтоб тебе! — в сердцах выругался Иван Васильевич и перекрестился на божницу. — Не говори под руку!

   — Я так мыслю, государь, если нам знать дали, что Георгий жив, то он где-то рядом, ждёт своего часа. Не в Литве ждёт, а вот тут, в Слободе!

   — Обрадовал! — Иван Васильевич даже встал. — И как его подле меня искать? Всех подряд на дыбу тащить? А если не тот, то прощенья просить?

Это был серьёзный вопрос, тех, кому ненужные вопросы задавали, Малюта живыми от себя не отпускал. Чтоб не сболтнули лишнего... Но по Москве уже и так нехорошие разговоры ходят, мол, берут людей в Пыточную и терзают до смерти. Никому же не объяснишь, что казнили не оттого, что виновен, а оттого, что слышал ненужное. Памяти человека не лишишь, приходилось лишать головы.

Немного подумав, государь вздохнул:

   — Ладно, иди. Добьюсь от бояр и митрополита, чтоб позволили брать на дыбу каждого, кого заподозрю...

   — В чём? — осторожно поинтересовался Скуратов. Не собирается же Иван Васильевич объяснять думе свои подозрения?

   — Не глупее тебя! — огрызнулся государь. — В измене!

Григорий Лукьянович всё же счёл нужным высказать сомнения:

   — Не согласится дума-то и митрополит тоже.

Иван стоял к Малюте боком, глянул исподлобья, хмыкнул недобро:

   — Сам о том думал. Не у бояр стану просить и не у этого нытика! У люда московского спрошу! Он в боярскую измену поверит! И карать разрешит. Вот тогда и посмотрим, смогут ли бояре возразить!