Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Фёдору хотелось смеяться, но этого было нельзя, обиделся бы Гнутый до конца жизни. Выручило то, что Хижи деревня невелика, да и дом шурина Субботы оказался не в другом конце.

Только входить даже в ворота Михей почему-то не стал. Остановился возле крепкого забора и мотнул головой:

   — Во, иди! Скажешь, как договорились, мол, юрьевский, по башке треснули, себя не помнишь. Что Фёдором зовут, в ладанке писано было. Ты читать умеешь?

Колычев усмехнулся, но Михей уже и сам понял глупость вопроса: каково боярскому сыну и не уметь?

   — А чего же сам не идёшь?

Гнутый поморщился:

   — Да не любит он меня. Говорит, мол, болтун и бездельник. А того не поймёт, что душа у меня разговора требует, как у другого молчания, так у меня слов! — Такая досада слышалась в голосе Михея, что Фёдор даже улыбнулся.

   — Ладно, если в дом не пустит, к тебе вернусь, — усмехнулся он. — Пустишь ли переночевать?

   — Пущу, — махнул рукой спаситель и споро зашагал прочь. Вовремя, потому как, привлечённый голосами, из калитки показался, видно, хозяин двора.

Суббота был крепок и ладен, как и его двор, и забор, и дом за ним. Невысокий, коренастый мужик, рубаха на котором только что не трещала по швам от упитанности, остановился, внимательно разглядывая незнакомца. Фёдор сразу понял, что толщина у крестьянина не квёлая, жирная, как бывает у толстых людей, а крепкая, наработанная ежедневным трудом.

   — Ну, чего встал? Ты кто? — особой приветливости в голосе хозяина крепкого двора не слышалось.

   — Я — Фёдор. Возьмёшь ли к себе в работники хоть ненадолго? — Глаза Колычева, не прячась, смотрели в глаза крестьянина.

Тому, видно, понравилось, что гость не отводит глаз, постоял, помолчал и махнул рукой:

   — Пойдём, поговорим.

Фёдор заметил, что от внимательного взгляда не укрылось несоответствие его немудрёного наряда и ухоженных рук. Он решил ничего не скрывать от этого человека, негоже начинать с обмана, что бы там Михей ни говорил.

Суббота провёл Колычева в дом, кивнул на лавку у окна:

   — Садись.

Хозяйка тут же забегала, выставляя на стол еду. С утра не евший Фёдор, конечно, был голоден — Гнутый не догадался предложить даже кусок хлеба, сразу принялся браниться со своей женой, — но хвататься за ложку не спешил. А щаной дух манил неимоверно! И хлеб лежал, нарезанный ровными толстыми ломтями. И от печи пахло томлёной кашей.

Хозяин кивнул на поставленный перед гостем горшок:

   — Ешь, потом говорить будем.

Пока Фёдор ел, Суббота не сводил с него глаз. Нет, он не считал, сколько ложек пронёс в рот гость, не смотрел, как кусает хлеб, он разглядывал самого Фёдора. Самое удивительное, что Колычева это никак не беспокоило, ел, и всё тут!

Когда ложка была облизана и отложена в сторону, Суббота вдруг крякнул:

   — Вот не пойму, кто ты! Ложку лижешь, точно всю жизнь за крестьянским столом сиживал. А руки у тебя не наши, не работные. Вижу, что не бездельные, но не работные. Про Юрьев я уже слышал, жена порассказала. Это ты Гнутому заливай, его обмануть нетрудно. Не верю, чтоб тебя шарахнуло, взгляд у тебя не дурной.

Вроде и не заставлял о себе рассказывать, но так рассуждал, что Колычев почёл за лучшее добровольно всё выложить:

   — Верно заметил, не крестьянского я роду и не из Юрьева. Я — боярский сын Фёдор Колычев, у отца моего владения в Деревской пятине. Бежать пришлось, потому как родня в немилость нынешней царице и её родне попала. Дядю и троюродных братьев сгубили, я дожидаться не стал. Пока и до нас не добрались, утёк, теперь вот скитаюсь. А Михея я не обманывал, про Юрьев и голову он сам придумал, чтобы вопросов не задавали.

На лице хозяина дома ничего не изменилось, не было понятно, как он относится к беглому боярину. Фёдор замолчал. Что он мог ещё сказать?

   — А теперь куда же?

   — Не знаю, — честно признался Колычев. И это была чистейшая правда.

Суббота со вздохом поднялся со своего места. Встал и Фёдор, негоже гостю сидеть, если хозяин стоит.

   — Ладно, у меня поживёшь. Потом подумаем. Делать-то что можешь?

У Колычева отлегло от сердца, рядом с таким крепким и уверенным мужиком было очень покойно и надёжно. Развёл руками:

   — Да нарочно ничем не занимался, но руки к делу приучены. Работы не боюсь.

   — Лады, — кивнул Суббота. — Иди ложись на сеновале, завтра рано поутру разбужу, со мной пойдёшь, пастьбой заниматься станешь. — Вдруг его голос стал насмешливым: — Али тебе сеновал не подходит? Тогда прости, боярин, другого места нет.

   — Я ни сеновала, ни работы не боюсь. И боярином меня не зови. Какой я боярин, ежели к тебе в работники прошусь?

Они стояли друг против друга почти лицо в лицо. Коренастый Суббота был ниже Колычева, но точно кряжистый дуб, с места не сдвинешь. Только и Фёдор, пусть в теле тонок, а тоже крепок, глаза не опустил, не заёрзал. Хозяин дома снова усмехнулся, но уже добрее:

   — Завтра и поглядим.

Почти год пас скотину у Субботы беглый боярский сын Фёдор Колычев. Долго терпел болтливый Михей, скрывая тайну своего знакомого, но однажды всё-таки за орал в ответ на очередное проклятье своей неугомонной супруги, снова носившей во чреве наследника: