Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Иван Васильевич с удовольствием глянул на сына, он прав, ещё одна забава есть! Тотчас были разрушены мельничные плотины и спущена вода из пруда. Глядя, как утекают последние капли драгоценной влаги и в тине начинают биться задыхающиеся рыбы, царевич довольно хлопал в ладоши. Особенно ему понравилась большущая рыбина, так смешно хватавшая ртом воздух! Рыбе очень хотелось жить, потому она долго извивалась, пытаясь добраться хотя бы до влажного ила и зарыться в него. Царевич потребовал себе шест и старательно выкапывал им бедную рыбу обратно. Успокоился, только дождавшись, пока та не затихнет совсем. Злая ухмылка Ивана-младшего заставила содрогнуться даже бывалых опричников — сын пойдёт дальше отца! Как бы самим не оказаться на мели, как эта рыбина...

Разорив и ограбив коломенские вотчины Фёдорова, опричники вернулись в Москву продолжать своё чёрное дело там. Теперь страшный кровавый вал покатился по Москве. Перед казнью обречённых били батогами, выпытывая припрятанное добро. Убитых оставляли валяться на улицах, прикрепив к их телам записки с обвинениями. Куски людей, разрубленных на части, бросали в колодцы, принуждая жён и детей убитых пить оттуда воду. Изнасилованных жён приказано было вешать в воротах, чтобы мужья ходили под ними, не морщась. Снимать и хоронить запрещалось.

А кромешники, напившись за день людской крови, усаживались за столы в первом в Москве кабаке на Арбатском царском дворе. Большое количество вина заглушало остатки совести, избавляло от страха перед неизбежной Божьей карой. Вино, как и кровь на московских улицах, лилось рекой.

Филипп понял, что государь не даст ему покоя на его дворе, потому вдруг принял решение съехать с митрополии, но сан с себя не складывать, потому как дал клятву. Хотел укрыться в ближайшем монастыре, но его опередил царский духовник Евстафий. Тот метнулся по подмосковным обителям, грозя всяческими карами игуменам, если пригреют у себя непокорного митрополита. И только малая обитель Николы Старого всё же приняла неугодного царю Филиппа.

А царь всё продолжал беззаконие. В один из летних дней царевич возглавил облаву, проводимую по московским дворам. Искали не татей или фёдоровских слуг, из домов вытаскивали женщин и девушек. Крик стоял немолчный, ведь их связанными кидали на возы и с криками «Гойда! Гойда!» куда-то везли. К утру из Москвы в лес было вывезено четыре сотни красавиц, на которых как на врага походом пошёл сам Иван Васильевич с тысячей своих головорезов.

Из привезённых красавиц отобрали нескольких особо приглянувшихся государю и царевичу, остальных поделили между опричниками. Надругались над всеми и не по разу. Женщины кричали, сопротивлялись, кусались, некоторые попросту умерли от невиданного позора и страха перед кромешниками. К утру оставшихся в живых развезли по домам всё с тем же гиканьем и криками. Жить опозоренными большинство из них просто не смогли, в Москве разом осиротели, оставшись без матерей, множество детей. Родители оплакивали своих красивых дочерей, мужья жён, дети матерей. Царь с царевичем и их кромешниками развлекались...

28 июля в Москве ещё ничто не напоминало, что лето когда-то закончится. Но не до тёплых деньков было москвичам. Страх сковал людские души. Все потянулись в церкви усиленно молиться об избавлении от творящегося кошмара. Митрополит служил в Новодевичьем монастыре в честь иконы Смоленской Богоматери, Одигитрии. Неожиданно явился государь со своей свитой, чтобы участвовать в крестном ходе. Что мог сказать Филипп? Молиться не запретишь, и крестный ход не отменишь...

Государь со своей сворой в чёрном, как монахи, на головах высокие чёрные шлыки, точно у инквизиции. При словах митрополита: «Возвещаю от Бога: мир вам всем, люди добрые!» обнажили головы все, даже государь. Но, окинув взглядом толпу кромешников, Филипп вдруг заметил, что один из опричников стоит в тафье — небольшой шапке. Брови митрополита сурово нахмурились:

   — Чтение Слова Божия следует слушать христианам с непокровенной головой! Твой пёс? Усмири его сам!

Иван резко обернулся, но тафьи на голове опричника уже не было.

   — Кто таков?! — Глаза государя метали молнии, но опричники загалдели:

   — Напраслину возводит митрополит...

   — Исправно молимся...

   — От митрополита нам никакой ласки, только зло одно...

Нарочно ли это было подстроено или нет, но получилось удачно. Иван Грозный принялся выговаривать уже Филиппу:

   — Ты зачем моих верных слуг при всём народе зря порочишь?! Сам не лжец ли?

Филипп едва сдержался, чтобы не ответить резко, помнил только о незавершённом крестном ходе...

На счастье всех, государь не стал дольше лаяться и покинул обитель. Всё притихло, но Филипп не сомневался, что Иван затеял что-нибудь другое, и был прав.

Против Ивана Фёдорова доказательств вины, кроме писем Сигизмунда и слов Владимира Старицкого, найти не удавалось. Просто из подозрений казнить его государь не мог, слишком авторитетен боярин. Но душа уже не принимала одной мысли о том, что боярин Фёдоров жив, пусть даже ограбленный царём до нитки.