Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Иван Васильевич никому не рассказывал о другой своей боязни — проклятии со стороны митрополита. Уж это проклятье снять будет некому, Пимен Филиппу в подмётки не годится, это царь понимал хорошо. Понимал и другое — теперь им с Филиппом рядом на Москве не быть! Останется тот, кто одержит верх. И приложил все усилия, чтобы окончательно запугать бояр и священников, если уж это не удалось сделать с самим митрополитом.

Полетели многие и многие боярские головы. Государь посоветовал Пимену:

   — Объясни святителям, что следом примусь за них...

Намёк был понят, единодушие Собора подорвано окончательно. Пимен сам взялся выступить против Филиппа, а за соловецких старцев ручался, что скажут как надо.

   — Дай-то Бог, — вздохнул Иван.

Назавтра, 4 ноября, должен был состояться соборный суд над митрополитом. Обвинения нелепые, никто не верил в то, что Филипп, известный своей порядочностью и праведностью, будучи игуменом, занимался скаредными делами. У многих вертелся на языке вопрос: почему же тогда государь так настаивал на избрании его митрополитом? Но все хорошо понимали, что язык оторвут вместе с вопросом и головой тоже, а потому молчали, втайне сочувствуя митрополиту.

Вот теперь Филипп понял, что он остался один не только против государя с его кромешниками, но и перед своими же святителями. Совсем недавно он взывал:

   — Не смотрите на земских, которым дорога их казна и их жизни! Встаньте против беззакония, ведь мы для того и несём свой сан!

Теперь взывать было попросту не к кому, бояре запуганы казнями, святители — угрозой казни.

И всё же Собор пошёл не так, как обещал государю архиепископ Пимен. Уж как старался новгородец, отрабатывая ожидаемый митрополичий сан, как старался! Уже пробормотали что-то невнятное свидетели, привезённые с Соловков. Их держали взаперти на хлебе и воде, ясно давая понять, что ждёт, если произнесут хотя бы одно неверное слово. Игумен Паисий единственный, кто посмел изрыгать хулу, почти глядя в лицо обвиняемому. Услышав его слова, Филипп сначала недоумённо вскинул глаза на своего бывшего помощника. Кто это говорит о скаредности? Паисий, который лучше других знает, сколько сил и своих денег вложил в обитель Филипп? Как расцвёл монастырь при его игуменстве... Как честно служил своей обители ныне опальный митрополит все годы, пока в ней жил...

Чем же его так запутали или обольстили? Наверное, чем-то очень большим. Боится смерти или мучений? Но ложью губит душу, неужто о том забыл? Или всё же обольстили? Мало игуменства, хочется ближе к государю? Неужто из его беды урока не извлёк?

Филипп, казалось, не слышал бесчестных слов, которые произносил Паисий, он лишь смотрел с немым укором грустными, всё понимающими глазами. И от этого соловецкому игумену становилось всё хуже и хуже. Но вместо того чтобы отказаться от своих чёрных слов, Паисий, точно следуя чьей-то злой воле, всё больше и больше клеветал на Филиппа. Только заметив Пимена, впившегося взглядом в игумена, митрополит понял, под чью дудку поёт Паисий, и грустно вздохнул:

   — Чадо! Что посеешь, то и пожнёшь!

Конечно, он оказался прав. Паисий не только не получил епископства, но и был сослан в Волоколамский монастырь под жестокий досмотр. Предательство редко награждается добром, обычно — по заслугам!

Когда перед святителями встал вызванный на суд Иона, в душе Филиппа на миг наступил настоящий мрак. Если и этот станет лгать, как Паисий, то в кого же верить?! Но уже через минуту глаза митрополита потеплели и даже засветились, верный Иона вдруг стал в полный голос рассказывать о деяниях Филиппа в Соловецкой обители, о построенных храмах, о щедрых дарах, о его святости!..

И не глядя на Пимена, можно было понять, что тот позеленел. Как и государь. Не хватало только объявления Филиппа святым при жизни! Недовольно поведённая бровь Ивана Васильевича, следом нахмуренные брови Пимена, и вот уже Иону взашей выталкивают из палаты, объявляя едва ли не еретиком! Государь насмешливо посмотрел на митрополита: вот и расправились с единственным твоим защитником! Как теперь запоёшь?

Но Филипп оправдываться не стал, его слова были обращены не к святителям, решавшим его судьбу, им бесполезно сейчас даже кричать, не то что к совести взывать, а к царю:

   — Государь! Напрасно ухмыляешься, думая, что боюсь! Я и смерти не боюсь, не то что тебя. Неугодны мои укоры в твоих зверствах? Так лучше мне смерть принять, чем быть митрополитом при твоих мучительствах и беззаконии...

Пока митрополит говорил, руки его уже снимали митрополичьи регалии. Филипп вопреки клятве сам слагал с себя сан! Глаза государя забегали, вот это ему было совершенно ни к чему. Нет, он желал надругаться над непокорным митрополитом, а вот так просто и буднично... да ещё и сам...

   — Нет, Филипп! Хотя обвинения против тебя достаточные, — многие мысленно усмехнулись при этих словах, но благоразумно промолчали, — я хочу, чтоб в день святого Михаила ты службу отслужил...

Что ещё задумал государь? К чему ему служба? А царь продолжил, насмешливо кривя губы:

   — Пусть народ услышит от тебя словеса полезные...