Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

За пленными пришла очередь самих жителей Торжка. Невелик городок, а расправлялись с ним жестоко. И всё же Скуратов вёл себя чуть странно, он записывал всякого убитого, ведя подсчёт и зачем-то узнавая имя. Объяснил просто:

   — Для поминального списка.

Такого ещё не видывали: убивать, а потом поминать.

Скуратов сам принёс государю весть:

   — Нашли.

   — Всех?

   — Только его. Жёнка с сыном в Новгороде у родственников.

Иван Васильевич даже побледнел:

   — Кто предупредил?!

   — Нет, государь, никто, она с осени там, а возвращаться боялась, потому как мор по дорогам.

Царь только зубами заскрипел от досады. Малюта поспешил успокоить:

   — Найдём, государь, и их найдём.

К Новгороду отправился передовой полк, чтобы перекрыли все пути ухода из города до подхода опричного войска. Государь наказывал всё делать тайно и не упустить никого!

В Москве у Малюты Скуратова Пыточная просторная, есть где и огонёк развести, и на цепях подвесить, и кнутом размахнуться, да так отделать, чтобы кровью стены не забрызгать... И работников Григорий Лукьянович подбирал себе умелых. Это только кажется, что кнутом махать легко и просто, а заплечных дел мастера тоже разные бывают. Иной сдуру гак полоснёт, что человек больше уж ни на что не годен. Нет, бить надо так, чтобы мучения были посильней, но дух от тела не отлетал, во всяком случае, пока нужного не скажет. И на дыбе чтоб суставы трещали, а сознание не терял...

А вот когда скажет, что от него требовалось, выдаст всех, кого ждали, признается в чём, тогда можно и добивать...

В поход Скуратов взял с собой Тимофея — мастера умелого, способного и жилы по одной вытянуть, и шкуру спустить действительно узкими полосками... Ему никакие щипцы не нужны, смачивал кнут солёной водицей с перцем и хлестал с оттяжкой, рубцы жгло нестерпимо.

Вот и теперь человек висел на дыбе, но пока с целыми суставами, ежели снять, так через пару недель и ложку ко рту поднести сможет... И костерок под ногами не разводили. Григорий Лукьянович сказал, чтоб пока живой был и говорить мог.

Тимофей с любовью разглядывал своё орудие труда — кнут. Хорош! Кожа вымочена в меру, не пересушена, но и не сырая, такой воздух режет со свистом, от которого у жертвы уже внутри всё холодеет. А уж как по коже проходится... одно загляденье — в умелых руках хоть буквицы на спинах рисуй...

Кат так залюбовался своим орудием пытки, что даже вздрогнул, когда дверь в избу открылась, пропустив внутрь государя и Скуратова.

Плотно прикрыв дверь за собой, Малюта ловко подвинул Ивану Васильевичу принесённое откуда-то кресло и скромно кивнул на висевшего:

   — Вот...

Только сев, Иван Васильевич решился поднять глаза на человека, руки которого были закреплены наверху в цепях. Изба не пыточная, спешно вбили крюк в потолок да прицепили, на что вешать. Кат стоял в углу с плетью на изготовку. Царь кивком головы отправил его прочь из избы.

У тех, кто служил Григорию Лукьяновичу, не принято спрашивать, сказано выйти, надо выйти. Дверь снова плотно прикрылась.

Не стоило и спрашивать, кто перед ним. Человек в цепях был очень похож на самого царя, только до Александровской слободы, и постарше.

   — Кто ты?

Тот чуть усмехнулся в ответ:

   — Чаю, сам ведаешь, не то не висел бы я на дыбе, а уж лежал вместе с остальными подо льдом.

   — Почему сам ко мне не пришёл?

   — Зачем, государь? Мне власть не нужна, я могу прожить и простым смертным.

В висках у Ивана Васильевича стучало: «Каин... Каин... Каин...»

Понимал, что свершить должен, а сказать последнее слово не мог. Зачем он вообще пришёл в эту избу, мог бы увидеть Георгия уже мёртвым или вовсе поверить Малюте, тот лгать не станет. Но хотелось увидеть того, из-за которого столько пережил, перестрадал, живым увидеть, в глаза глянуть, самому убедиться, что умирает.

Понимал предстоящее и висевший, он прикрыл глаза, не желая смотреть на своего будущего убийцу.

   — А семья где?

Было бы возможно, Георгий пожал бы плечами, но суставы вывернуты, того и гляди совсем вылетят. Однако от царя не укрылось, что брат чуть вздрогнул при упоминании семьи. Видно, боялся за жену и сына. Вот чем его можно взять.

   — Тебе не жить, а о них позабочусь...

   — Они не знают, кто я. Ни к чему и говорить, смущать душу только.

   — Это мне решать! Где они?

   — У родственников где-то, с осени не видел. Может, и погибли уже...

Почти равнодушный тон не обманул ни Ивана Васильевича, ни Скуратова. Малюта фыркнул, точно рассерженный кот:

   — Найдём!

Георгий поднял глаза на царя:

   — Они и впрямь не ведают, не тронь их... Грех на тебе большой будет.

Иван Васильевич почему-то усмехнулся:

   — А на мне и так Каинов грех, да ещё много разных...

   — Я тебе не мешал...

   — Ты — нет, но за тобой бояре супротив меня пойдут, а на Руси и так измены довольно, не знаю, как и выкорчевать.

   — За мной супротив тебя никто не пойдёт, а вот без меня найдутся. Да только я здесь ни при чём.

Царю явно надоели эти разговоры, он увидел то, что хотел, понял, что нужно. Тяжело вздохнув, поднялся, махнул рукой Скуратову и, не глядя на висевшего на дыбе старшего брата, вышел прочь. В сенях кивнул сначала в сторону Тимофея, потом назад:

   — Пусть не мучает. Чтоб сразу.