Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Иван, которому совсем не хотелось пока заниматься делами, морщился, всячески увиливал и в конце концов объявил, что едет за город. Решили отправиться погостить в Островок. Туда приехали большой толпой, Анастасия вместе с боярынями принялась распоряжаться будущим обедом и другими хозяйственными делами, а Иван с товарищами уехал на охоту. Настроение было не просто весеннее, а приподнятое, почти возвышенное, казалось, теперь жизнь состоит из одних праздничных минут. Дома красивая разумная жена, которая хоть и молода, но прекрасно ведёт хозяйство огромного двора, она уже тяжела, значит, будет наследник, сам царь молод и полон сил, его любят и славят на каждом шагу. На душе было покойно и радостно.

Охота не очень задалась, но это мало кого расстроило, ведь не за добычей ехали, так, развлечься. Уже возвращались, когда вдруг на дороге показалась какая-то толпа. Иван слегка побледнел, так хорошо начавшийся день грозил испортиться. Вперёд немедленно выехали Данила Захарьин с кем-то из приближённых. Царь горячил коня, одновременно придерживая его. Досада душила Ивана: снова эти челобитчики! Он злился всё сильнее. Когда Данила вернулся с сообщением, что псковитяне жалуются на своего наместника Пронского-Турунтая, царь уже буквально кипел! Пошли прахом все наставления Макария и увещевания молодой царицы, у Ивана взыграло ретивое. Ему посмели мешать во время отдыха! Взять их! Раздеть донага и... и... царь даже не сразу придумал, что бы такое сделать с негодными!

Псковичи, всей душой верившие, что молодой царь разберётся и защитит их от произвола ставленника Глинских, ужаснулись:

   — За что, надёжа-князь?!

Слово «князь» вызвало у Ивана бешеный приступ ярости — его, царя, посмели назвать князем?!

   — Какой я вам князь?! Раздеть их догола!

Даниле очень хотелось спросить, это-то зачем, семь десятков оголённых мужиков не поднимали настроение, они не были ни молоды, ни хороши собой, измученные работой и дальней дорогой тела убоги, к чему царю такая забава? Но Иван вдруг велел нагреть вина и... поливать бедолаг горячим напитком! Не подчиниться было нельзя, над псковичами принялись издеваться, округу огласили вопли обваренных людей. Но царю этого показалось мало, Данила с ужасом замечал, как буквально звереет Иван. Глаза молодого царя, кажется, впитывали вид крови, боли, ужаса. Захарьин помотал головой, отгоняя наваждение.

Жалобщикам принялись подпаливать усы, бороды и даже волосы. Бедолаги уже готовились к страшной смерти, были такие, что отдали Богу душу только с перепуга. Спас от погибели их не царь, а мчавшийся во весь опор со стороны Москвы всадник. Едва успев спрыгнуть с коня, холоп бухнулся в ноги Ивану:

   — Не вели казнить, государь!

   — Чего? — у Ивана задёргался левый глаз. Что сегодня за день такой?!

   — С колокольни во время звонов колокол упал!

Лицо молодого царя побелело, падение колокола плохая примета, быть большой беде! Спросив: «Где?», он слушать ответ не стал, птицей взлетел на лошадь. Только успел крикнуть: «Велите царице ехать в Москву!» — и от копыт его коня уже клубилась пыль. Данила поспешил к сестре, передать волю мужа. Стрельцы, остановившие мучения псковичей, растерянно спрашивали:

   — Что с этими?

Захарьин махнул рукой:

   — Пить в шею!

Ошпаренные, обожжённые люди торопливо собирали брошенную в кучу одёжку, не разбирая, где чья, не до того, главное — успеть унести ноги. Навек зареклись на кого-нибудь жаловаться, себе дороже. Некоторые стонали, у многих не было волос на голове, только чёрные огарки, кто хромал, кто прикрывал рукой вытекший глаз, другой пытался натянуть ошпаренными руками поскорей порты от срамоты. Всё это делалось молча и оттого выглядело ещё страшнее.

Царская свита тоже поспешила с места издевательств, кто метнулся вслед за царём, кто за Захарьиным к своим жёнам.

За 37 лет до конца.СИЛЬВЕСТР

  это ты? Снова станешь учить, как мне лежать, как сидеть? Или что съесть за ужином?