Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

   — На кого руку подняли?! На царя своего?! Царь пред вами виновен?

До сих пор никто не посмел встать против толпы, слуги царские попрятались так, что не сыскать, а этот небольшой толстенький человечек в рясе смело противился тысячеголосой ораве! От неожиданности передние даже затихли, а стоявшие сзади тянули головы, пытаясь понять, что происходит. Раздались растерянные голоса:

   — Не-е... нет, царь не виновен... царь-то что?

Благовещенский священник Сильвестр, почувствовавший сомнения мятежников, гаркнул ещё громче, так, чтобы слышал весь двор:

   — Так чего же вы царские хоромы громите?!

Толпа опомнилась, принялась требовать своё:

   — Бабку царскую давай!

   — Ведьму Анну Глинскую в огонь!

Хотя крики были уже не такими уверенными, как совсем недавно, но могли вмиг перерасти в новое безумие. Вверх поднялись десятки рук с кольями и топорами. Люди зашевелились.

   — Нет здесь Глинских! — Голос священника перекрыл новые выкрики.

   — Побожись, — неуверенно потребовал здоровенный мужик, державший отнятый у кого-то из стражников бердыш. Правда, не очень, видно, знал, как им пользоваться, держал неловко.

Священник размашисто перекрестился:

   — Вот те крест! Во Ржеве она!

И чего сказал, сам не понимал, да только поверили люди, раздались голоса:

   — Нету ведьмы здесь...

   — Далече она...

   — Нету...

   — Так чего же вы наседаете?! — снова гаркнул священник. Толпа неуверенно попятилась. — Чего царские палаты громите?! Разве царь сам в пожаре не пострадал? Его палаты сгорели небось не меньше, чем ваши!

Конечно, когда у человека погорела единственная изба, а в ней жёнка с детьми, то это не сравнить с пожаром в царских хоромах, у царя небось ещё немало осталось. Но люди засомневались, а священник наступал:

   — Пошто Ивана Васильевича корите, позорите? Он ли в пожаре виновен?

Отступившие было с крыльца мятежники взъярились снова:

   — Бабка его виновата!

   — Вот с неё и спрос! А всего более с вас самих! — Сильвестр, наступая, уже вытеснил передних с крыльца и теперь возвышался над всеми.

   — Это как? — изумился народ.

   — Пожар тот наказание за ваши грехи!

Тот же детина с бердышом возмутился:

   — Ты говори, да не заговаривайся, не то не посмотрю, что поп, рубану раз, мне терять нечего. Чем я повинен, если, не щадя живота своего, трудился с утра до ночи? А детки мои малые в чём вину держат, коли и ходить пока не умели?

   — Все напасти за грехи наши, — упрямо возразил поп. Неизвестно, сколько бы они спорили и чем всё кончилось, но тут опомнилась стража, стала наседать на слегка успокоившуюся толпу, тесня к воротам. На помощь спешили ещё стрельцы. И снова гомон во дворе перекрыл трубный глас Сильвестра:

   — Не трогать! Никого не трогать! Именем царя велю!

Поп поднял вверх свой большой крест и смело шагнул с крыльца. Перед ним расступились.

   — Идите, дети мои, по домам, у кого какой остался. Ни к чему вам царские хоромы громить, на себя гнев царский вызывать... — Сильвестр уговаривал спокойно, но настойчиво. Безумствовавшая два дня толпа, видно, уже устала от собственной ярости, готова была утихнуть. Слава богу, Сильвестра послушались и стрельцы, ни давить людей конями, ни рубить их палашами, ни тем более палить в толпу из пищалей никто не стал. Пришли с шумом, ушли почти тихо. Отходчив народ русский, выплеснул гнев свой, облегчил тем душу и снова готов жить дальше, какой бы ни была эта жизнь, лёгкой или тяжёлой.

Никто не заметил, что из чуть приоткрытого окошка горницы за всем наблюдает молодой царь. Царица сидела, забившись в угол на лавке, а Иван не смог не глянуть хоть одним глазом. Ярость толпы была страшной, не останови людей вот этот невесть откуда взявшийся священник, и она захлестнула бы дворец. Тогда несдобровать не только спрятавшейся в подземелье дворца бабке Анне, но и им с царицей, хотя никакой вины Иван за собой не знал. Государь не верил своим глазам — один человек смог остановить десятки разъярённых других только словом, когда стража не справилась бы и сотнями сабель и пищалей! Значит, есть на свете сила большая, чем безумная ярость?

Когда молодой царь повернулся к своей жене, глаза сто блестели, как самые яркие ночные звёзды:

   — Настенька, не бойся, там всё стихло.

Анастасия помотала головой, точно отказываясь верить в наступившую тишину, в неожиданное спасение от, казалось, неминуемой погибели. Иван рассмеялся, смех сто был тихим и немного недоверчивым:

   — Кончилось, кончилось. Один поп смог остановить тысячу беснующихся человек!

   — Как? — царица спросила не потому, что желала знать, как именно, а потому, что всё не могла поверить.

   — А вот так! Поднял крест и уговорил!

Иван вышел из горницы, навстречу ему попался один из стражников, видно, шёл докладывать, что бунтующие прогнаны! Так и оказалось; усмехаясь, принялся говорить о том, как выпроводили мятежников со двора, слова были красочны, точно глухарь перед молодкой хвост распустил. Царь чуть помолчал, потом вдруг велел:

   — Приведи мне попа, что на крыльце толпу увещевал.

Стражник замялся:

   — Не ведаю, где он, государь. И откуда взялся — тоже.