Сцены частной и общественной жизни животных

Сколопендр колотил, истязая бедный мотив, все сильнее и сильнее. Он колотил пять минут; он колотил десять минут. Порой он колотил так сильно, что за ним невозможно было уследить; а затем внезапно начинал колотить так медленно, что зрители невольно замирали с открытым ртом и воздетыми в воздух лапками, дожидаясь, чтобы он стал колотить побыстрее. И постепенно он возвращался к прежней скорости и даже превосходил ее. О ритме никто уже и не вспоминал. Видя, как Сколопендр колотит по клавишам, Шпанские Мушки начали нечувствительно кивать в такт его колочению; сначала они кивали слегка, потом стали кивать более заметно, потом принялись раскачиваться всем телом, и в конце концов ноги, руки и веера Шпанских Мушек – все пришло в движение, обличавшее высшую степень взволнованности и наслаждения. Одни не скрывали горящих взоров, другие радовались украдкой, третьи закатывали глаза, но всеми овладело упоение, сильно напоминавшее приступ эпилепсии. Я один не поддался общему восторгу и не потерял самообладания в общем гаме; между тем Сколопендр завершил свое выступление бесконечными шумовыми эффектами, на которые так щедра их порода.

– О! – сказала одна Шпанская Мушка другой, – вот что такое власть музыки! Моя душа, переполненная, плененная, измученная, истерзанная, облетела сверкающую небесную сферу. И вот теперь сломанная, потерянная, полумертвая, она возвращается в эту отвратительную действительность. Я бы съела мороженое с ванилью.

– Ах! – простонала другая Шпанская Мушка, изнемогая от наслаждения, – я за несколько минут прошла все этапы страсти: любовь, ревность, отчаяние, ярость; я испытала все за одно мгновение. Умоляю! дайте глотнуть воздуха. Откройте окно.

– Увы! – прошептала третья Шпанская Мушка, – страшный тиран, гармония обожаемая и устрашающая, неужели ты не можешь оставить в покое мое воображение? Я видела лимонные деревья, среди которых гуляли крапчатые Усачи; видела отряды Муравьев, шествовавших под сводами собора; видела зеленые луга и юных Дятлов, которые выбивали свои имена на березовой коре; видела Тараканов, пожиравших сахарную голову; видела прекрасную Бабочку, которая вдруг превращалась в Паука и исчезала в глубине темной пещеры.

– Оэ-оэ! – возопила Шпанская Мушка зрелого возраста, – какое упоение! какое наслаждение! какое счастье! какой гений! Этот Сколопендр велик!

Тогда я повернулся к толстому Слепню, который показался мне существом довольно здравомыслящим, и робко осведомился у него, по одному ли невежеству я не заметил ни одного из тех чудес, о которых все говорят, и расслышал лишь избитый мотивчик?

– Какая неосторожность! – отвечал Слепень, увлекая меня в сторону. – Если бы Шпанские Мушки услышали ваши слова, они бы вас растерзали. Надо думать, что чудеса, о которых все толкуют, в самом деле содержатся в этой устрашающей пьесе, коль скоро так угодно моде. Разве вы не знаете, что мода превращает булыжники в брильянты и изводит воду из скалы, точно жезл Моисея?[538] Мода – деспот, с которым не спорят; в старые времена она заставляла Насекомых слагать пошлые мадригалы; сегодня место шеста, увенчанного шляпой Геслера[539], заняли темы с вариациями; надобно почтительно кланяться им, иначе не избежать позора.

– Спасибо, что предупредили! – поблагодарил я любезного Слепня, – но скажите, все ли обязаны выслушивать эти потоки гармонии, которые тысячерукие Сколопендры обрушивают на головы своих современников?

– Избежать этого трудно; впрочем, никто не может обязать вас выходить из дома.

К этому времени волнение, произведенное ужасным мотивчиком, немного стихло, и устроители концерта призвали публику к молчанию: ей предстояло выслушать соло на скрипке в исполнении Уховерта[540]. Cнова за туманным вступлением последовала мелодия народной песенки. А за ней – бесконечная цепь вариаций, так что, на мой вкус, Уховерт мало чем отличался от Сколопендра, только один колотил, а другой пиликал; однако привести публику в такое же возбуждение, какого добился его предшественник, Уховерту не удалось. Разве что три-четыре Шпанские Мушки из числа самых перезрелых слегка закатили глаза, да и то у одной из них, по слухам, имелись для этого личные причины. После Уховерта знаменитый итальянский Сверчок исполнил арию для высокого баса. Он изобрел новый и чрезвычайно удобный способ произносить речитатив. Благодаря этой методе между последним и предпоследним словом музыкальной фразы можно было выпить стакан воды или обменяться впечатлениями с партнером[541]. Известную сцену с крестьянами из «Дон Жуана», он исполнял так:

– Caro il mio Mazet… (Здравствуй, Рубини)… to,

– Cara la mia Zerli… (Как ты поживаешь?)… na,

– Io vi esibis… (Утренняя репетиция)… co,

– La mia protezio… (прошла удачно)… ne.

Эти вставки посередине музыкальных фраз существенно увеличивали достоверность исполнения: невозможно было не узнать в их благородной непринужденности свободную и легкую манеру Дон Жуана. Слепень шепнул мне, что такое произношение – дань новейшей моде, и я вновь поклонился шляпе Геслера.