Сцены частной и общественной жизни животных

Взяв под мышку папку с бумагой, а в руку – коробку с красками, он отправился брать уроки рисования. Так Топаз стал подмастерьем художника

Тут Скарабей замолк и взобрался на лист Пиона.

– Но ведь ваш рассказ на этом не кончается, господин Скарабей, – заметил Филин.

– Вы правы, господин философ, – согласился Скарабей, – я забыл рассказать окончание своей истории. С того счастливого дня, когда я расстался с Майским Жуком, мне всего один раз довелось испытать весьма неприятные минуты. Однажды утром ветер принес к моим дверям листок, адресованный мне; на нем были начертаны следующие слова: «В такой-то день, в такой-то час вы прибудете в Чертополох в военном обмундировании, дабы нести караул в указанном вам месте»[558]. Приходилось подчиниться, в противном случае мне грозил арест. И вот я, миролюбивый от природы, облачился в платье воинственного Животного и присоединился к другим Животным, столь же миролюбивым, но бравшим пример с боевых Шершней, якобы ради того чтобы спасти отечество, которому, впрочем, не грозила ровно никакая опасность. Долгоносики с красными воротниками[559], Насекомые чрезвычайно мирные, обитающие кто в бочках с черносливом, кто в мебели или в досках, покинули свои убежища и собрались в зловонной дыре. Целые сутки эти невинные создания ощущают себя настоящими героями, а затем возвращаются в свои бочки и доски. Не стану вам повторять шутки, которые звучат в этом обществе, не стану рассказывать, какие жалкие и тщеславные идеи копошатся в этих умишках, точно Головастики на дне бассейна. Целый день и целую ночь я страдал от раздражения и нетерпения, а затем наконец расстался с красноворотниковыми Долгоносиками. На свободу я вышел с насморком и зубной болью, иначе говоря, совершенно готовый к победе. Я нырнул вглубь Мака и долго утешался опиумом меланхолии. Сон привел меня в чувство и я уже собирался продолжить свой полет, как вдруг над моей головой раздался страшный голос Сороки-воровки. Железный клюв ухватил меня за шиворот. Сорока была старая коллекционерка, а вдобавок еще и колдунья. Глядя на меня, она воскликнула:

– Черт возьми! этого маленького Скарабея я подарю своей крестнице. Посажу его на листок Пиона, и выйдет отличное украшение для белой Голубки. Несколько волшебных слов превратят его в талисман, предохраняющий от смешного увлечения модой.

– И как же вы вышли из этого скверного положения? – спросил Филин со смехом.

– Вы знаете, что мы, Скарабеи, получили от Неба драгоценную способность притворяться мертвыми. При виде опасности мы поджимаем лапки и усики, переворачиваемся на спину и замираем, полагаясь на крепость наших пластин. Я поступил согласно велениям инстинкта и лежал не шевелясь. Колдунья Сорока сделала то, что собиралась. Я позволил положить себя на листик Пиона и поместить на шею Голубки Виолетты. Шея была белая и гибкая, мне там понравилось и я решил остаться. Я слушаю щебет Виолетты. Она умна, красива и нежна. Я к ней привязался и надеюсь, что приношу ей счастье.

– Но, господин Скарабей, есть в вашем рассказе одна вещь, которую я до конца не понял. Вы остановились на самом интересном месте. Не могли же вы дожить до ваших лет, не завязав никакой любовной интрижки; подозреваю, что сердце ваше не осталось равнодушным к тем юным особам с тонким слухом и звонким смехом. Удовлетворите же мое любопытство.

Зеленый Скарабей бросил на философа Филина лукавый взгляд, обернул к нему рожки и усики и, пятясь, взобрался на листик Пиона; затем, не произнеся ни слова, он поджал лапки и мастерски притворился мертвым. Филин надел очки, чтобы как следует его рассмотреть. И увидел изумруд на золотой эмали. Между тем рассвело, и ночную птицу неудержимо потянуло в сон; Филин надвинул на глаза дневной колпак и заснул, а когда проснулся, решил, что весь рассказ Скарабея ему приснился. Возвращая булавку Виолетте, он поведал ей историю об ожившем украшении так, как будто сочинил ее сам.

Поль де Мюссе

ТОПАЗ-ПОРТРЕТИСТ[560]

Я стал его наследником, я был его наперсником; никто лучше меня не расскажет его любопытную и поучительную историю[561].